Майкл Салливан - Полый мир

«Но ты же на неё уже и не смотрел, а, дружище? Хоть раз поцеловал её за эти годы? А я обзавёлся лишним весом и уже не был тем красавцем, что прежде. Так всё и случилось. Прямо в твоей постели, на вашем сиреневом покрывальце. Наведывался к вам по три раза в неделю, чтобы постучать об стену кроватью. Хорошо, что ты поздно с работы возвращался, а то весь дом ходуном ходил. Пегги даже туфли не снимала…»

Эллис вдруг осознал, что вставил палец в скобу вокруг спускового крючка.

— Правда хочешь начистоту? — Уоррен снова метнул взгляд на «Кольт». — Она на тебя злилась. Ненавидела. Винила в смерти Айзли — хотя это для тебя не новость. — Уоррен задумчиво потёр край почти пустого стакана. — Я был с ней в тот день. Зашёл, чтобы попросить у вас лестницу, Пегги только вернулась домой. Мы зашли в гараж и увидели Айзли. Она закричала, а я обнял её и держал, пока она плакала.

Потом через месяц или два она начала мне писать — я решил, потому, что мы тогда были вместе. Но мне кажется, она просто пыталась тебе насолить. Сдался я ей — она тебе отомстить хотела. Но я понял это уже после. Другого раза не было, но ты о том уже знаешь из писем. — Уоррен передал их Эллису и продолжил:

— Бар Денни закрылся, мы сидели в её машине на парковке. Оба пьяные. Скажу прямо, я тогда туго соображал. Наверное, думал, что помогу ей — и помог, да вот не в том. Хотел утешить женщину, которая мужа почти не видела, а ненароком стал твоим наказанием. Вернее стал бы, потому что ты ни о чём так и не узнал — пока не нашёл письма. Как мина со Второй мировой: знаешь, пролежит в земле пятьдесят лет, а потом оторвёт ногу ребёнку. Не знаю уж, почему она тебе не рассказала — могла бы. Она и на развод собиралась подать. Тоже, как видишь, не стала. Сказать тебе честно, что я думаю? По-моему она хотела тебя разлюбить, да никак не могла.

Уоррен проглотил остатки чая. Эллис сглотнул ком в горле.

— А в итоге сама себе выкопала яму. После твоего фокуса, Пегги решила, что ты покончил с собой из-за этих писем. Я пытался объяснить ей про машину времени, но можешь представить её реакцию. Я продолжал её убеждать, тогда она перестала брать трубку. На электронные письма не отвечала. Через год переехала во Флориду — но это вряд ли, чтобы от меня отделаться. Замуж во второй раз так и не вышла…

Эллис разглядывал поля, слушая Уоррена, но после этих слов резко повернулся:

— Как она умерла?

Уоррен приподнял бровь.

— А мне откуда знать?

— Ты сказал, она так и не вышла замуж. Будь она ещё жива, когда ты сюда отправился, ты бы не знал наверняка.

— Мистер-магистр.

— Так как она умерла?

Уоррен вздохнул.

— В аварии.

— Кто-нибудь ещё пострадал?

— Она одна была. Врезалась в опору моста.

Эллис сощурился.

— Плохая погода?

— Сказали, пила.

Уоррен встретил его взгляд и выждал с полминуты:

— На похоронах её сестра… как её, из Омахи… Сэнди! Сэнди говорила, что Пегги начала пить после того, как ты ушёл. Ей пытались помочь. Хотели записать к анонимным алкоголикам. Но, видно, результата не дало. — Уоррен снова глянул на Эллиса. Похоже, ему не удалось скрыть своих чувств, и Уоррен счёл за нужное добавить: — Она, э-э… всё-таки простила тебя. За Айзли и за всё остальное.

— Почему ты так думаешь?

— У неё была твоя фотография, да? С Айзли в Сидар Пойнте? Она ещё сложила её так, чтобы тебя не было видно? Сэнди сказала, что нашла её в вещах у сестры. Пегги отогнула половину и написала посередине чёрным маркером «Прости».

Эллис всхлипнул.

Кухню фермы заполнял волшебный запах. Воздух был влажным: пёкся хлеб, бурлили кастрюли на чугунной плите, готовилось мясо — и всё напоминало Эллису о его далёком детстве, обо всех Днях благодарения, Рождестве и Пасхе. Тёмные силуэты поваров работали в лучах вечернего солнца, стелившихся через окна и двери. И это тоже напомнило Эллису о праздниках, когда он был совсем маленьким: у бабушки в её большом доме с печкой, ледником в подвале и цементной раковиной с откосом для стиральной доски. К бабушке провели электричество, но она выросла без него, и во многих комнатах по-прежнему обитала темнота.

В доме Файрстоунов было не только темно, но и тихо. На удивление тихо. Эллис и не ожидал, что обратит на это внимание. За свои почти шестьдесят лет он привык к шуму жилья: шороху кондиционера, кряхтению и гулу холодильника, жужжанию люминесцентных ламп, бормотанию телевизора, музыке радио или плеера. Но здесь слышалось лишь шарканье босых ног и степенное тиканье настенных часов, которое царило над всеми прочими звуками и, как метроном, задавало дому собственный ритм. В отличие от уютных запахов и тёплого солнца, тишина угнетала — точно дом умер без электричества.