Через пять минут «Кадиллак» остановился у банкомата. Шарк с пассажиром вышли, и пару минут спустя в машину вернулся один главарь. В руке он держал переданный пассажиром кейс.
— Всё ништяк, — открыв крышку кейса и быстро осмотрев содержимое, каркнул Шарк. — Давай, Поляк, гони в стойло.
— А хвост, похоже, отвалился, — минуту спустя сказал Поляк, глядя в зеркало заднего вида. — А может, и не было его, хвоста, почудилось.
— В деле марионеток не всё так очевидно, как нам казалось, — открыл очередное совещание Гриввз. Вся четвёрка сидела за угловым столиком небольшого придорожного кафе. — Давай в подробностях, сынок, — повернулся он к Алабаме.
— Номер четыре — некто Хосе Оливейра, тридцать семь лет. Биография — копия предыдущих трёх. Выиграл позавчера два с половиной миллиона. Деньги передал Шаркову. Передача зафиксирована в банкомате Первого Бостонского, после чего Оливейра вернулся домой на такси. Сутки безвылазно провёл в своей квартире. За ней велось постоянное наблюдение, туда никто не входил. Сегодня в пять утра Оливейра набрал девятьсот одиннадцать и вызвал машину неотложной помощи. В пять пятнадцать его вынесли на носилках, в пять двадцать семь доставили в больницу Франклина. Ещё через десять минут он скончался, прямо в приёмном покое. Диагноза пока нет, но предварительный готов — разрыв аневризмы головного мозга. И можно с уверенностью утверждать, что Шарков с компанией к смерти Оливейры прямого отношения не имеет.
— А заставить принять яд его не могли? — спросил Трубецкой.
— Я задал этот вопрос своему другу, он врач, двадцать лет практики. Утверждает, что препарат, способный целенаправленно вызвать разрыв аневризмы, науке неизвестен.
— Мистика какая-то, — протянул Князь. — Если предположить, что Шарков непричастен и к предыдущим смертям, то получается, будто на этих людях лежит проклятие. А ведь судя по всему, он действительно непричастен, иначе не чувствовал бы себя настолько вольготно и удрал бы из города уже после первой, ну, пусть после второй акции.
— Мистика, вот как, — проговорил Гриввз. — Ты веришь в мистику, Князь?
— Нет, не верю. Думаю, что объяснение смертям фигурантов есть, и оно вполне материально. Только вот, — Трубецкой повернулся к Лерою, — не боитесь, мистер Джонсон?
— Я ничего не боюсь, — осклабился Мазафака, — а уж факаных ведьм, колдунов и чертей меньше всего.
— Ты вот что, сынок, — Гриввз смерил Лероя взглядом. — Если они на тебя выйдут, бояться ты у меня будешь. Играть не пойдёшь, узнаешь, сколько сумеешь, и соскочишь. И только так, тебе понятно?
— Понятно, босс, я вообще понятливый. Только не родился ещё на свете факаный бастард, которому удастся меня запугать. Я думал, вы это знаете, босс.
— Знаю, — вздохнул Гриввз, — и, тем не менее, на игру ты не пойдёшь. Ни под каким видом. Всё про это. Что у нас по Шаркову и остальным?
— Вот фотографии, — Алабама пустил по кругу стопку карточек. — Выполнены дальней съёмкой. Здесь все четверо, и рожи, доложу я вам, отвратительные. По крайней мере, у двоих.
— Давай коротко по каждому, — распорядился Гриввз.
— Хорошо. Информацию от коллег из России я получил. Вот это сам Шарков, кличка — Шарк, он, видимо, главный. Отсидел три срока, последний — восемь лет за вооружённый грабёж. В криминальной среде пользуется авторитетом. Последние годы был доверенным лицом некоего Хана, ещё большего авторитета, таких там называют ворами в законе. Возможно, этот Хан за ним и стоит. Шарк — игрок, в Москве был постоянным посетителем нескольких казино, играл по-крупному. Мой московский коллега предупреждает, что Шарков неглуп и очень опасен.
— Этот мазафака? — издевательски спросил Лерой и рассмеялся. — Это он очень опасен? Ты перепутал, браза — очень опасен я, а он так — мелкая факаная уголовная задница.
— Хорошо, не отвлекайтесь, — проворчал Гриввз, — давай, что там по следующему?
— Георгий Полянский, он же Жора Поляк, тоже из уголовников. Но Шарку не чета — в России таких называют шестёрками. По слухам, классный водитель, больше про него ничего не известно.
— Ладно, что насчёт остальных?
— Об этих совсем мало, только то, что удалось узнать по официальным каналам. Дамочку зовут Вера Титова, ей двадцать три года, с уголовщиной вроде бы не связана. Судя по всему, её используют в качестве переводчицы.
— Красивая, — задумчиво сказал Трубецкой. — Или, скорее, интересная. Одухотворённое лицо, словно с портрета конца девятнадцатого века. Таких в своё время называли тургеневскими девушками. Впрочем, внешность обманчива, особенно на фотографиях. Вполне возможно, что это та ещё штучка. И даже вероятно. Но бог с ней, господа, а вот это что за пугало такое музейное?
Читать дальше