Дэн Симмонс - Олимп

– Но… Я же был там… Я видел…

– Ты видел богиню любви в моём обличье, – перебивает Паллада. – Думаешь, мы не умеем перевоплощаться в кого захотим? Хочешь, я сейчас же приму вид Пентесилеи, и ты утолишь свою похоть не с мёртвой, а с очень даже живой красавицей?

Ахиллес в изумлении разевает рот.

– Афродита… – произносит он минуту спустя, словно выплёвывает ругательство. – Убью суку. Афина тонко улыбается.

– Давно пора было совершить сей в высшей степени достойный поступок, о быстроногий Пелид. Позволь я дам тебе кое-что.

В её ладони возникает маленький, украшенный драгоценными камнями клинок.

Бережно переложив любимую на правую руку, ахеец принимает подарок левой.

– Ну и что это?

– Кинжал.

– Сам вижу, что кинжал! – рычит Ахиллес, невзирая на бессмертный ранг собеседницы, третьерожденной среди богов, дщери верховного Зевса. – Клянусь Аидом, разве недостаточно мне собственного меча и большого ножа для разделки мяса? Забери свою игрушку обратно.

– Но этот клинок особый, – говорит Афина. – Им ты сможешь убить даже бога.

– Я и с обычным оружием резал их дюжинами.

– Резал, верно, – кивает Паллада. – Но только не лишал жизни. Моё лезвие способно причинить олимпийской плоти столько же вреда, сколько твой жалкий меч – какому-нибудь кратковечному.

Герой поднимается, с лёгкостью переместив тело царицы на плечо. Теперь клинок сверкает у него в правой руке.

– С какой, интересно, радости ты даёшь мне сей щедрый подарок? Долгие месяцы наши стороны воевали друг с другом, и вдруг ты предлагаешь себя в союзницы?

– На то есть свои причины, сын Пелея. Где Хокенберри?

– Хокенберри?

– Да, этот бывший схолиаст, а ныне тайный лазутчик Афродиты, – произносит бессмертная. – Он ещё жив? Мне нужно потолковать с этим смертным, но я до сих пор не знаю, где его искать. С недавнего времени защитное поле моравеков не даёт божественным взорам видеть, как прежде.

Ахиллес озирается и удивлённо моргает; кажется, он лишь теперь заметил, что стал единственным из живых людей, кто задержался на красной равнине Марса.

– Хокенберри был здесь пару минут назад. Мы разговаривали как раз перед тем, как я… её… пронзил… – Из глаз мужчины снова бегут потоки слез.

– Жду, не дождусь, когда мы с ним снова встретимся, – бормочет Паллада себе под нос. – Настал день расплаты, которого кратковечный так долго мечтал избежать.

Протянув могучую, стройную руку, она поднимает лицо героя за подбородок и смотрит прямо в глаза.

– Желаешь ли ты, о Пелеев сын, увидеть эту женщину… вернее, амазонку… живой и к тому же своей невестой? Ахиллес округляет глаза.

– Я желаю только избавиться от любовных чар, богиня. Паллада качает головой, облечённой в золотой шлем. Багровое солнце окутывает блеском её доспехи.

– Феромоны вынесли приговор, и он окончателен. Дышит она или нет, Пентесилея – твоя первая и последняя страсть в этой жизни. Так хочешь ли ты получить её невредимой?

– Да!!!– кричит сын Пелея и шагает вперёд, с любимой женщиной на плече и безумным блеском в очах. – Воскреси мне её!

– Никому из богов и богинь это, увы, не под силу, – печально молвит Афина. – Помнишь, как ты однажды сам говорил Одиссею: дескать, можно, что хочешь, добыть – и коров, и овец густорунных, можно купить золотые треноги, коней златогривых, – жизнь же назад получить невозможно (заметь, ни мужу, ни женщине, о быстроногий); её не добудешь и не поймаешь, когда чрез ограду зубов улетела [25]. Даже верховный Зевс не имеет власти над ужасными вратами смерти, Ахилл.

– Тогда какого хрена ты здесь обещаешь? – рявкает мужеубийца.

Ярость клокочет в нём наравне с любовью – они точно масло и вода, точно пламя и… нет, не лёд, но другой вид огня. Грек чересчур проникается этой самой яростью и чересчур крепко сжимает в руке кинжал, пригодный для разделывания богов и богинь. Он даже суёт оружие за широкий пояс – так, от греха подальше.

– Вернуть Пентесилею из мёртвых можно, – продолжает Афина. – Только не в моих это силах. Я могу лишь окропить её тело особой амброзией, избавляющей от любого тлена. Покойная навеки сохранит и нежный румянец на щеках, и еле заметную толику живого тепла, что угасает сейчас под твоими пальцами. Её красота никогда не увянет.

– А мне-то что проку? – гаркает быстроногий. – Ты что, и вправду принимаешь меня за поганого некрофила?

– Ну, это уж твоё личное дело. – Собеседница скабрезно подмигивает, и рука Пелида снова тянется к подаренному клинку.