Дэн Симмонс - Олимп

– Ну же, не тяни! – Крепкая длань героя до боли сжала плечо собеседника.

Тем временем европеец связался с Мепом Эхуу по личному лучу.

– У вас есть тазер?

– Да, сэр.

– Отключите Одиссея и погрузите его в машину. Поручаю вам управление. Мы сейчас же улетаем на Фобос.

Роквек небрежно коснулся плеча Лаэртида. Сверкнула искра, и бородач повалился прямо в шипастые, зазубренные руки солдата. Меп Эхуу оттащил потерявшего сознание мужчину на борт, запрыгнул следом и включил сопла.

Манмут огляделся – похоже, ахейцы не заметили, как у них на глазах среди бела дня похищают знаменитого героя, – и вскочил в открытую дверь.

– Давай сюда, Хокенберри. Ещё секунда-другая, и Дырка захлопнется. Любой, кто застрянет на этой стороне, останется на Марсе навечно. – Он кивнул на вулкан. – Правда, если эта штука рванёт, здешняя вечность займёт считанные минуты.

– Я не с вами, – произнёс мужчина.

– Не глупи, Хокенберри! – прокричал маленький моравек. – Смотри, всё ахейское начальство – Диомед, Идоменей, Тевкр, Аяксы – мчится к Бране как угорелое.

– Только не Ахиллес, – ответил учёный, приложив руки ко рту для громкости.

С неба огненным градом сыпались искры, барабаня по крыше летательного аппарата.

– Ахиллес потерял рассудок, – проорал Манмут. А про себя прикинул: – Может, и этого шарахнуть тазером для верности?

Словно прочитав его мысли, Орфу вышел на связь по личному лучу. Европеец забыл, что по-прежнему передаёт изображение и звук в режиме реального времени как на Фобос, так и на «Королеву Мэб».

– Не надо его отключать, – предупредил гигантский краб. – Мы у профессора в долгу. Пусть сам решает.

– Да пока он будет раздумывать, десять раз умрёт!

– Хокенберри уже знаком со смертью, – напомнил иониец. – Может, он по ней соскучился. Манмут попытался ещё раз:

– Ну давай, дружище, запрыгивай! Ты нам очень нужен,

Томас.

Схолиаст удивлённо заморгал, услышав своё имя. Потом покачал головой.

– Разве ты не хочешь опять увидеть свою Землю? – закричал моравек.

Почву сводили судороги марсотрясения, и шершень трепетал на чёрных шипастых лапах. Вокруг явно сжавшейся Брано-Дырки клубились тучи пепла и серы. Неожиданно Манмут понял: задержи он друга ещё хоть на одну минуту – и тому не останется иного выбора, кроме как полететь с ними.

Но человек отступил назад и указал рукой на остаток отступающих аргивян, на павших амазонок и конские трупы, на далёкие стены Илиона и сражающиеся армии, уже еле видные через подёрнувшуюся рябью Дыру.

– Я заварил всю эту кашу, – горько сказал он. – По крайней мере помог заварить. Останусь и буду расхлёбывать вместе со всеми.

Маленький европеец тоже ткнул манипулятором в сторону Браны, за которой бушевала кровопролитная война.

– Троя обречена, Хокенберри. Силовых щитов и воздушного заслона больше нет, убраны даже антиквит-поля.

Мужчина улыбнулся, прикрывая лицо от падающих углей и пепла.

– "Et quae vagos vincina prospiciens Scythas ripam catervis Ponticam viduis ferit escisa ferro, Pergannum incbuit sibi", – продекламировал он в ответ.

– Ненавижу латынь! – возмутился про себя Манмут. – И схолиастов – тоже… – А вслух прокричал: – Опять Вергилий?

– Сенека! – откликнулся учёный. – «И те, что с кочевыми рядом скифами над Понтом скачут толпами безмужними. Мечами разоренный, наземь пал Пергам…» [23]Ну, ты понимаешь, Илион,Троя…

– Забрасывай свою задницу на борт, Хокенберри! – гаркнул моравек.

– Удачи, Манмут. – Человек отступил ещё дальше. – Передай привет Земле и Орфу, мне будет недоставать их обоих.

Он развернулся и неспешной трусцой пробежал мимо Ахилла, скорбящего над мёртвой амазонкой и покинутого живыми товарищами, после чего, как только шершень сорвался и, лавируя, улетел в далёкий космос, припустил со всех ног. Брана таяла на глазах.

Веками в Ардис-холле царил субтропический зной, и вот настала зима. Снег ещё не выпал, но уже обнажились окрестные леса, и только самые упрямые листья продолжали держаться черенками за ветки. Теперь даже после запоздалого рассвета в тени огромного особняка целый час не таял иней. Каждое утро Ада смотрела, как солнечные лучи понемногу стирали со склонов западной лужайки сверкающую белую краску, лишь перед самым домом оставляя узенькие искристые полосы. По рассказам пришельцев, тихую гладь речек, пересекавших дорогу к факс-узлу, как и сам узел, расположенный в миле с четвертью от Ардис-холла, затягивала хрупкая корочка льда.