Андрей Валентинов - Лонжа

Вечер дня первого, полного слухов, суеты и затаенного страха. Из барака – ни ногой, караульные, вспомнив службу, рычат по-собачьи, однако новости все равно просачиваются сквозь кирпичные стены. Их выслушивают молча, но на этот раз несколько коротких слов отозвались громким эхом.

– Тихо! – повторил Гном. – Да, коменданта вызвали в Берлин и скорее всего снимут. Только нам от этого радости никакой. Пока ждут комиссию, всех передавить успеют. За соседей уже взялись.

Это тоже знали. С полудня начали трясти девятую роту – лагерную обслугу. Парикмахеры, денщики, повара, работники лазарета – этих не слишком любили, но понимали, что вслед за ними возьмутся и за остальных.

– Но мы-то при чем? – не выдержал кто-то. – Мы же весь день на стройке!

– А так вся Германия сейчас говорит, – негромко и зло рассмеялся кто-то из «красных». – Это не мы Ефрейтора к власти привели, мы ни в чем не виноваты!

Никто не возразил.

Лонжа стоял в узком проходе между нарами, один из многих, серая капелька в бурлящей реке. Заперты двери, охрана бдит, но и за стенами не ждет свобода. Первый круг – лагерный забор под «колючкой», второй – сам Тысячелетний Рейх. И ничего не сделать.

Неправда! Можно еще думать!..

…Маленькая каптерка, врезанная в тыльную часть барака, пуста. Карел Домучик исчез, и никто его не хватился. Может, и арестовали, но слухи об этом молчат, хотя взятых «в обработку» перечисляют поименно. Очкастый словно растаял в самый разгар злополучья. Нарядчик на стройке – фигура невеликая, от такого в «кацете» мало что зависит.

Или так только кажется? «Домучик – специальный представитель, вроде как надзиратель…».

– Да не шумите, говорю! – Гном надавил голосом. – Дело не в самом побеге, а в том, что он массовый. Да, только трое, но в документах «массовый» – это больше, чем два. А такие случаи сразу берут на контроль у самого Агронома…

…Словарик пополнялся. Впрочем, кто такой Агроном, Лонжа узнал еще в Штатах, хотя специалистом по сельскому хозяйству Генрих Гиммлер оказался никудшным. С первого же места работы в крупном имении под Ингольштадтом его вежливо попросили, а новых не предлагали.

– Но главное, что без своих не обошлось. В свое время Агроном пожадничал, стал грести в СС без особого разбора, лишь бы справка была о семи арийских поколениях. Сейчас там и бывшие штурмовики Рема, и… не только они.

Стоявшие рядом «черные» понимающе переглянулись, кто-то довольно хмыкнул, но Лонжа уже понял, что ничего интересного не услышит. Разговор пошел по кругу – еще одному среди бесчисленных кругов рукотворной Преисподней.

О Кареле Домучике никто так и не вспомнил.

Роту разбудили в самую глухую полночь:

– Па-а-а-адъем!

Без привычных «тараканов», голос был чужим и лютым до звона в ушах:

– Построение напротив входа. Быстро, быстро… Бего-о-ом!

Ни оправки, ни умывания, только-только успели одеться. Никакого быстрого шага, толпились в проходах, выскакивали из узких дверей. Охрана подгоняла, щедра ставя «пластыри».

– Становись! Становись! Смир-р-рно!

Мертвый свет прожектора, резкие черные силуэты. Главного, впрочем, Лонжа узнал сразу.

– Ну что, дозрели, сволочи? Девятая рота уже поет на все голоса, сейчас и вы заговорите.

Штурмбаннфюрер, плечистый здоровяк, в петлице – четыре квадратика. Сейчас их не разобрать, в белом огне все казалось плоским, словно вырезанным из фанеры.

– Добровольно сообщивший достоверные сведения о побеге освобождается от экзекуции. Повторяю: добровольно сообщивший. Тот, кто заговорит после специальной обработки, все равно будет наказан, как соучастник. Даю минуту на размышление…

Черный силуэт дернулся – штурмбаннфюрер, вздернув руку, щелкнул пальцами по циферблату.

– Время пошло!..

Пошло – и застыло тяжелой темной волной, готовой обрушиться вниз, разнося все в мокрый щебень. Черная гладкая вода, белая пена на гребне… Лонжа стоял в середине строя, не слишком высокий, но и не коротышка. Прожектор бил в лицо, больно, до рези в зрачках. Не повернешься, не взглянешь на тех, кто рядом.

– Господи, помоги! Господи, помоги! – бессильный шепот скользнул по шеренге. – Господи! Господи!..

Лонжа взглянул в черное безвидное небо. Не твердь – жадный холодный омут.

…Залитый лунным огнем белоколонный зал, музыканты репетируют, дирижер отсчитывает холодным резким голосом: «Раз-два-три-четыре… Раз-два-три-четыре… Раз-два-три…»