Мы уже выезжали из города, и за обочинами потянулась выгоревшая от солнца степь, просматривающаяся до самого горизонта. Ни рощ, ни отдельных деревьев. Я неожиданно разозлился: — Поздно спохватились! Поистребили леса, разбазарили семена. Сажать нечего. Подорожник еле достал… Приятель покосился на меня и неопределенно хмыкнул. Машина замедлила ход. Стали попадаться стоящие грузовозы, какие-то механизмы, группы людей. Возле самой большой мы затормозили. Многие были в накидках, дождевиках или при зонтах, и все молча поглядывали то в небо, где плыло сиротливо облако, то на поле, испещренное рядами лунок. — А где мы, собственно? — поинтересовался я. — На опытном участке нашего института. Сам же сказал — просили дождь рассаду поливать. Открыв дверцу, я спрыгнул на землю. Киберы сноровисто выгружали из кузова ящики, складывали на ручные тележки и везли в поле. — Опаздываете, коллеги! — К нам подбежал толстяк в плащ-палатке и болотных сапогах. На его круглом лице подпрыгивали смешные круглые очки. — А вы, кажется, из Климатического? Обещаете дождь? — По графику, — я недоумевал и тщетно стремился не показать своего замешательства, — если вы соответствующим образом договорились с Климатическим бюро… А Сева уже распоряжался роботами. Одни из них катили по полю тележки, другие доставали из вскрытых ящиков книги и бережно опускали в лунки, третьи чем-то их поливали из голубых баллонов и заравнивали почву. Я закрыл рот и судорожно глотнул. — Извините, что-то, наверное, с глазами. Там, в поле… Ущипните меня. Толстяк охотно повиновался. Все осталось по-прежнему: тара пуста, лунки засыпаны, а присутствующие изучают облако, почерневшее и набухшее, готовое разразиться грозой. — В нашем Инвторсырье, — сказал толстяк, наслаждаясь моим изумлением, разработана оригинальная методика возрождения лесных массивов. Разве вам не объяснили? — Собирался, шеф, — сообщил вновь очутившийся рядом Сева Котлов. — Да не успел как-то. Суховеич, разве не ясно — здесь рождается чудо. Мы изобрели препарат, преобразующий бумагу в то, чем она была раньше. А бумага это в основном что? — Древесина, — тупо отозвался я. — То есть деревья. Молодец. Скажешь, преступление — уничтожать литературу. Но это плохая литература, а мы снова поднимем леса, изведенные по глупости, незнанию, неумению. Уразумел? С минуту я соображал. Потом пробормотал: — Знакомо. Бывало уже в истории. Книги жгли, запрещали, упрятывали в спецхранилища. А вы их сразу в землю, в могилу! Поздравляю! А кто решает, какие произведения на удобрения, какие на полку? Ты, Сева? — Зачем же вы так, молодой человек? — «Шеф» бережно взял меня под локоть Художественные достоинства определяет Центральный компьютер, подключенный к данным о том, как их читают в библиотеках, ведь и старинные книги кому-то нужны. Их ведь и в букинистических магазинах еще продают. Так вот, компьютер и здесь наводит справки, какие книги покупают, а какие нет. Вот здесь, к примеру, девяносто девять тысяч девятьсот экземпляров монографии Бредянского «Партогенез блохи». Вы знаете, что такое блоха? — Нечто вымершее, ископаемое, вроде динозавра, — пробормотал я. — Но все равно, можно ли уничтожить сгустки мысли? — Балда, — добродушно сказал однокашник — Ты ее под расстрелом читать не станешь. И никто другой. И все-таки по нескольку десятков экземпляров даже самой скучной книги мы оставляем. А знаешь, сколько оказалось в мире такой бумажной чепухи? Миллиарды и миллиарды экземпляров. И каждую можно превратить в дерево! — Сам балда! — огрызнулся я машинально, и вдруг я все сразу понял. Сначала здесь, а потом повсюду зашумят новые рощи, потекут реки, заголубеют озера и пруды. И климат будет мягче. И никто не поедет в ботанический сад разглядывать одну из последних берез. Они появятся повсюду, как и ели, липы, сосны… — Неужели у вас получится? — тихо спросил я. — Обязательно! Смотри… Облако набухло в тучу, нависшую над полем, над застывшими в ожидании людьми. Ослепительно заветвилась молния, громыхнуло — и хлынул дождь. Сразу потемнело, запузырились лужи. Я мгновенно вымок, но продолжал, как и все остальные, стоять под секущими струями. Потому что из почвы начали проклевываться тысячи зеленых ростков. Возможно, это просто показалось влага застилала глаза, и все же я поверил: моему подорожнику не быть музейной диковиной, которой завидуют другие. Невесть откуда появившиеся мальчишки плясали по лужам, восторженно распевая старинную песенку: «Дождик, дождик, пуще лей…» И я вдруг понял, что как заклинание повторяю вместе с ними эти слова, которые теперь казались пророческими и мудрыми.