Роберт Бюттнер - Удел сироты

Ее губы сжались в прямую линию.

– Конечно. Это соответствует вашему положению. Голо команды скоординированы так, чтобы снимать вас каждые две сотни ярдов.

– Нет. Я пойду пешком. Пусть в лимузине едут инвалиды.

– Это – подготовленное представление. Оно подготовлено более тщательно, чем любой балет. Голографические…

– Голографические записи для героев. Инвалиды большие герои, чем я.

Твай что-то набила пальцем на своем наладоннике.

– Генерал, даже если бы мы смогли сделать так, как вы хотите, вы только что спустились с корабля. Многим из ваших солдат понадобилось несколько дней, прежде чем они смогли пройти две сотни ярдов, а это много меньше чем маршрут парада. Перестаньте капризничать.

Я скрестил руки на груди.

– Мои отряды пойдут пешком. Я пойду пешком. Я командир этого подразделения.

Она сняла с пояса маленькую коробочку аудиофона и поднесла ее к уху.

– Я звоню председателю Объединенного командования. Он – ваш командир.

Я сглотнул, в то время как она прошептала наборный код. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Я носил звезды, но в глубине сердца я был простым солдатом. Не более чем двадцать минут назад я ступил на землю, а у меня уже возникли проблемы, словно я вернулся назад на Базу.

Тип в неоново-оранжевых перчатках, напоминающий режиссера голо, стоял во главе колонны. Сейчас он достал свой аудиофон и что-то говорил в коробочку, а потом ткнул оранжевым пальцем в сторону оркестра. Они заиграли «Звезды и полосы навсегда», и начали маршировать.

Повернувшись, Твай посмотрела на них. Брешь между барабанщиками, идущими позади оркестра, и лимузином начала разрастаться.

– Вы потеряете всю вашу хореографию, мисс Твай.

Руфь Твай очевидно имела полномочия звонить председателю Объединенного командования. Но она видимо была достаточно гибкой, чтобы уменьшить свои потери.

Она покачала головой, и дыхание с шипением вырвалось у нее между зубов. Потом она резко опустила руку с аудиофоном и показала солдатам на инвалидные кресла.

– Уондер, интересно вы были таким же упертым, когда служили простым солдатом?

– Много хуже, – усмехнулся я.

Но ярдов через сто я уже не чувствовал себя таким умным. Моим проклятием стала не только боль. Мои бедра горели и дрожали, а на лице застыла глупая усмешка. Может, Твай и была сукой, но в одном эта сука была права.

Боль пульсировала в моих ногах. Округ Колумбия выглядел, звучал и пах, словно раковая опухоль. Удар слизней не коснулся Вашингтона, впрочем, как и многих других городов. Вокруг меня поднимались привычные здания. Толпы выстроились вдоль улицы. Но небо было серым, воздух холодным, а лица собравшихся бледными. Хотя все это едва ли это имело значение. Потери и усилия выжить высосали до дна силы человечества.

Пока мы маршировали я слышал приветствия как впереди батальона, так и позади.

Толпа начинала реветь, когда оркестр, возглавляющий парад проходил мимо.

Потом появлялся лимузин, несущий раненных и приветствия затихали, словно толпу накрывали занавесом.

Я думаю гражданские испытывали шок, видя, что те, кто был ранен, до сих пор не вылечились. Великолепно марширующий оркестр был таким огромным, что по размерам мог сравниться с остатками моей дивизии. Мы проходили мимо зрителей быстрее, чем они понимали, что мы и есть те самые герои, приветствовать которых они вышли на улицы.

Мой взгляд замер на старике у обочины – чучело в кепке ВИВ [25]и серовато-сером камуфляжном костюме, времен Второго Афганского конфликта. Сложив руки чашечкой и поднеся их к губам, он застыл, выкрикивая:

– Почему вы? Почему я?

Я заморгал. У него была целая жизнь, чтобы найти ответ на этот вопрос, а он до сих пор не нашел его.

Потом мои ноги стали двигаться автоматически. Моя улыбка напоминала смертельную маску, а моя рука, которой я размахивал в знак приветствия, напоминала деревянное весло на рабских галерах. Трибуны для высокопоставленных гостей, задрапированные в синее – цвет ООН, кроме этого были украшены полотнищами национальных флагов: красным, белым и синим. Они маячили где-то впереди, позади белого обелиска монумента Вашингтону. На мачтах для флагов, которые шли вокруг монумента, развивались на ветру флаги сотни наций.

Я почувствовал беспокойство. И дело тут не в солдатской гордости, просто я понимал, что должен подняться на трибуну и подойти к Генеральному секретарю ООН и президенту.

Когда все отряды остановились, на омертвевших и дрожащих ногах на газоне у ног генерала Вашингтона, оркестр ударил снова. Они заиграли мелодию, которая показалась мне версией какого-то марша, написанного во время Первой Мировой войны.