Машина дошла до рекордной глубины в 5 часов вечера по курильскому времени, а по московскому в час ночи, и утренние газеты успели поместить короткое сообщение о нашей победе. А когда утро пришло на Итуруп, к нам дождем посыпались поздравительные телеграммы.
Поздравления присылали знакомые и незнакомые: сотрудники лаборатории, где создавалась машина, рабочие опытного завода, где она была изготовлена, студенты — однокашники Ходорова, профессора, некогда ставившие ему отметки, коллективы и отдельные лица. Самую длинную и восторженную телеграмму прислал некто Волков — непосредственный начальник Ходорова. Прочтя ее, Алеша иронически улыбнулся и сказал:
— Конечно, теперь он поздравляет. А раньше на каждом совещании твердил: мы не имеем права разбазаривать народные средства на никому не нужные прожекты, вроде подводной машины.
Потом пришли поздравления от «съезда океанографов», от Института вычислительной техники и от пионеров школы N 7 города Нижнего Тагила. «Мы обещаем учиться только на хорошо и отлично, чтобы в будущем делать такие же умные машины, как ваша», — писали ребята. И еще какая-то Людмила Стороженко-Петрова прислала прочувствованную радиограмму из Сочи. Ходоров долго тер себя по лбу, вспоминая, где они встречались. «Да это же Люся Петрова! — воскликнул он. — Я был страшно влюблен в нее в 8 классе, даже хотел топиться. А она рвала мои записочки, не читая».
Но беспрерывно прибывающие приветствия отрывали нас от экрана, где происходили волнующие события. И как ни приятно было получать поздравления, Ходоров приказал радисту самому просматривать почту, передавать только деловые сообщения. Часа полтора никто не тревожил нас, потом радист все же постучал и вручил еще одно послание от того же Волкова: «Сообщите точные сроки выхода машины на берег. К вам выезжают для встречи представители научных учреждений, общественности, центральной печати. Обеспечьте прием, питание, помещение…»
— Куда же мы денем столько людей? — спросил радист растерянно.
Но это смущало нас меньше всего. Гостей мы как-нибудь разместили бы. Беда была в том, что за четверть часа перед этим экраны погасли, связь с машиной была утеряна.
10.
Виноват был, пожалуй, я. Или, точнее сказать, машина вышла бы на берег благополучно, если бы не я с извечным геологическим «требуется найти его во что бы то ни стало».
В то лето мне поручено было найти алмазы — самые прекрасные и самые твердые из камней. Две жизни у этого редкого минерала. Во-первых, алмаз красиво сверкает и дорого стоит, он может поэтому ублажать богачей, украшать уши, волосы и пальцы тунеядцев, высокомерно сиять в коронах, дремать в витринах музеев, поблескивать на ризах священников, подчеркивать власть имущих, унижать неимущих.
Но есть у алмаза и другая жизнь — трудовая. Самый твердый на свете — он грызет гранит в буровых скважинах, шлифует кристаллы, режет стекло и самую твердую сталь. Будь алмазы обильнее, мы применяли бы их на каждом шагу, делали бы алмазные резцы, ножи, сверла, алмазные пилы, сверхтвердые, неизносимые, нержавеющие.
К сожалению, алмазы дороги и редки. Сотни рублей стоят доли грамма. Месторождения их можно пересчитать по пальцам: Южная Африка, Бразилия, исчерпанные ныне копи Индии, наша Якутия. А промышленность требует еще и еще. Нужны новые месторождения. Где их искать? Всюду.
И вот поступило сообщение с Камчатки, что местные геологи обнаружили алмазные трубки. Меня послали проверить, составить карту, определить запасы. Но в первый же день я понял, что мы приехали напрасно. Нас обманули, конечно, без умысла. Людей подвела неопытность, молодой задор, страстное стремление сделать открытие. Кто хочет видеть сны, тот видит их. Энтузиазм приняли за доказательство, отпустили средства… И поскольку средства были отпущены, приходилось теперь убедительно, со знанием дела, на основании точных данных убеждать, что мы ищем не там, где следует. Есть люди, которые испытывают наслаждение, разгромив чужой замысел. Я не принадлежу к их числу. Лето, потраченное на опровержение, было самым утомительным и неприятным в моей жизни. Чему радоваться? В науке ошибки обходятся дорого. Полтора миллиона были выброшены на ветер, и я целое лето доказывал, что они выброшены. Совесть мучила меня, может, и зря. Мне хотелось сделать что-нибудь более продуктивное. И я с охотой согласился на дополнительную работу — поехал консультантом к Ходорову.
Но и здесь мне приходилось заниматься ликвидацией надежд, своих и чужих. Мы видели много любопытного, но ничего ценного не нашли ни на хребте Витязя, ни на дне океанской впадины. Потом машина дошла до базальтового массива, двинулась вдоль него. Километр за километром плыли мимо нас базальтовые глыбы, шестигранные столбы, застывшие потоки лавы. И я подумал: «сколько же здесь базальта! Как в Индии на Деканском плоскогорье». Затем в голове мелькнуло: «Индия — плоскогорье с крутыми краями. По краям — невысокие горы. Месторождение алмазов позади — в тылу. В Южной Африке то же. По краям невысокие горы, за ними плоскогорье и там — алмазы. В Бразилии — по берегу невысокие горы, в тылу их — на плоскогорье — алмазы. И тут на дне океана передо мной крутые края плоскогорья. За возвышенностью равнина, как в Индии, как в Южной Африке. И там могут быть алмазные трубки… стоит их поискать».
Читать дальше