Елена Долгова - Центурион

Нина настороженно, без улыбки подошла к женщине. Стриж посмотрел прямо в желтоватые, как у совы, глаза монахини.

– Я вынужден доверять вам, леди. Так прошу вас, выполните свой долг – не ради меня, ради вашего Разума.

Сестра не повела даже бровью, только ее птичьи зрачки на мгновение расширились. Стриж отвернулся.

– Прощай, Нина.

– До свидания, папа.

Он не стал смотреть вслед монахине и ребенку.

– Я готов, куда теперь?

Распахнулась дверь, Стрижа вели гулкими коридорами, зарешеченный лифт неспешно опустился на два яруса, холодно-равнодушный охранник отворил перед ним дверь. Дезет шагнул внутрь, конвоиры вошли следом, прето у входа тут же запер за их спинами дверь. Стриж едва успел полуобернуться – первый удар, ладонью, пришелся в лицо, второй, кулаком, в солнечное сплетение.

– Прислони его к стене.

Преторианцы действовали поспешно, но деловито и с той размеренностью, которая наблюдается у добросовестного работника. Удары сыпались градом. Они ушли, как только Стриж сполз по стене на пол.

– Отдыхай. Это была разминка.

Наручники так и не сняли. Дезет поднялся, слизнул и выплюнул кровь, выступившую из глубоко рассеченной губы, прошел два шага и опустился на голый бетон лавки – серый пол, серый потолок, серые, оштукатуренные стены, серая лампочка в частой сетке. “Ну, вот и все. Это конечная станция – крайняя точка. Смешно – но теперь я свободен.”

Он лег навзничь на камень скамьи. В этом месте было что-то странное, Стриж понял – ни единой надписи на стене. Он едва не расхохотался – может быть, к его приезду в камере специально сделали ремонт? Время шло – он ждал со стоическим терпением, загнанный страх свернулся где-то в самой глубине души тугим колючим клубком. Возможно, прошли часы, может быть – сутки. Серая лампочка все так же тускло тлела под потолком. Его не кормили, воду Стриж пил из крана в нише стены. “Они тянут время, чтобы я полнее ощутил свое ничтожество.” Он пошевелил пальцами – наручники мешали, но кисти рук еще не потеряли чувствительность. “Какой холеры, чего я в конце концов боюсь? Когда начнутся допросы, я скажу им правду – все, что они захотят…”

Им не нужна правда, возразил себе Стриж. Им не нужно ничего, кроме показательной расправы. Они боятся, боятся всего – принцепса, мнимого или реального подполья, интриг сослуживцев, болтливости жены, доноса собственного ребенка. Самое лучшее средство почувствовать себя сильным и в безопасности – убить другого каким-нибудь наиболее болезненным образом. Не стоит обманывать себя, нет смысла тешиться надеждами, мне не вывернуться. На этот раз Стриж отлетал свое… “Состояние между жизнью и смертью имеет множество интересных градаций…”

Он приподнялся, осматривая стены – пусто, голо. Нет ни пресловутой простыни для петли, ни крюка в потолке, лампочка слишком высоко, к тому же мешают браслеты. Разбить голову о бетонную стену? “Я не смогу этого сделать,” – понял Стриж. “Сразу не смогу, а сделать это в несколько приемов мне попросту не дадут”. Он сел, стараясь поменьше прикасаться к бетону – на подземных этажах от камня сквозь одежду проникал холод – оперся локтями о колени, опустил на ладони отяжелевшую голову.

– О, Разум!

Дезет осмотрел собственные брезентовые ботинки, осторожно огляделся (“Интересно, есть ли здесь видеокамеры?”), и, как мог, проворно вытащил шнурки. Завязать нужный узел получилось лишь с четвертого раза. Бечева вышла достаточно прочной, вместо крюка сгодился кран. Стриж отмерил длину, закрепил самодельную веревку, опустился на колени, расстегнул ворот, просунул голову в петлю. “Сейчас я упаду вперед. Это будет нетрудно – сразу, резко, лицом вперед. Главное, не держать петлю руками”. Он зажмурился, медленно отсчитывая секунды про себя, глубоко вдохнул. Воздух пах горькой полынью. “Откуда полынь здесь, под землей?”. Неистово, соревнуясь друг с другом, стрекотали бесчисленные цикады, садилось рыжее лохматое солнце, колыхалось огненное марево…

Стриж открыл глаза – алая пелена исчезла, не было цикад, не было полыни. Воздух в камере отдавал дезинфекцией, серели стены, нехотя тлел серо-желтый свет. Стриж потянулся скованными руками и резко, обдирая кожу, сорвал петлю с шеи. “А ведь их, пожалуй, устроил бы такой финал,” – подумал он. “Мой труп на коленях между сортиром и нарами, заголовки газет – “Он осудил сам себя”, назидательная легенда о предателе великой Иллиры, от страха повесившемся на шнурках”.