Эдгар Пенгборн - Дэви

Несколькими неделями позже, когда мы ехали через Катскил, я сказал папаше Рамли и мамочке Лоре, что должен уйти. И обнаружил, что мои объяснения никому не нужны.

— Да, — сказал папаша, — я знаю, это не то, что когда ты родился и вырос с Бродягами.

Он не казался рассерженным, хотя мой горн был ценной вещью в наших представлениях, да я был полезен также и во многом другом.

Мамочка Лора сказала:

— Ты такой же, как мой Сэм… как твой отец… один из тех, кто идет туда, куда ведет сердце, а такие люди — часто очень уязвимое племя, и ничего с этим не поделаешь.

Я начал снова подумывать о морском путешествии, чего со мной не случалось за все четыре года, проведенных с Бродягами. Нет, не к краю света: мамочка Лора знала так же хорошо, как и капитан Барр, что нельзя найти край на частичке звездной пыли… Но, может быть, я сумею совершить кругосветное плавание? Другие ведь (мамочка Лора рассказывала мне об этом) совершали подобное в прошлом. Тридцатитонным кораблям больше не было места в моих фантазиях: их смыло прочь, когда бедный тощий пес поднял лапу в порту Ренслар. Я понятия не имел, как осуществить мечту, но Нуин, по слухам, был страной смелых предприятий… Желание обойти вокруг света на корабле жило во мне тогда, сразу после смерти Сэма, и сейчас оно не умерло, хоть я и прошел такой длинный и такой короткий путь до острова Неонархей…

— Иди, куда ведет тебя сердце, — сказала мамочка Лора. — Сердце, правда, изменяется так, как ты этого не ожидаешь, и мечта тоже изменяется, становясь порой серою. Но ты иди.

В тот день папаша Рамли был серьезным и холодным, как лед.

— Лора, когда у мужчины умирает отец, у него наступает странное время. Он знал это так, как, при всей своей мудрости, не могла знать она. — В его душе какое-то время нет мира, Лора, все равно, был ли его отец хорошим человеком или нет, и неважно, был ли он хорошим сыном своему отцу или плохим.

Папаша Рамли знал людей; но знал он и проклятую расу лядей, что не одно и то же. Он, кстати, уже опять продавал «Мэм Спинктон», в этих катскильских городках, и снова сам верил в нее… или, по крайней мере, ожидал, что она сотворит чудесные исцеления, которые ей иногда удавались. Возможно, он догадался, вытащив догадку из туманных давних закоулков своей собственной жизни, как я мечтал иногда о том, чтобы Сэм Лумис был все еще жив. Он мог догадаться и о том, что в этих мечтах, неспособный поприветствовать своего отца в действительности, я чаще был несчастным и озадаченным, а не довольным. Пару раз У меня ничего не получилось с Минной, и я ей надоел. Сомневаюсь, чтобы папаша догадался и об этом: какие бы тревоги ему ни приходилось переживать за полвека бродячей жизни, я не могу представить себе, чтобы у него возникла подобная проблема… — Я собираюсь, — сказал папаша, — пересечь Гудзоново море у Кингстона, а потом зазимовать где-нибудь в Бершере. Почему бы тебе не остаться с нами на зиму? Тогда, если весной ты все еще захочешь оказаться в Нуине, я возьму тебя с нами до Ломеды, и тебе придется только пересечь Коникут.

— Ладно.

— Тьфу ты черт, мы будем скучать по тебе.

Наверное, тогда я сказал какие-нибудь правильные слова. Мне было восемнадцать, и я начал понимать, что это такое и зачем их говорят.

Папаша также не мог догадаться, как часто я желал увидеть свою мать: сиротское детство было еще одной вещью, которую ему не доводилось переживать. Его собственная мать жила в его памяти. Она держала мастерскую по пошиву одежды. Именно ее смерть, когда папаше было пятнадцать, заставила его пуститься бродяжничать. Он не одобрил бы это мое желание, ибо был разумным человеком. Желание невозможного в будущем — неплохое упражнение, особенно для детей; желание того же в прошлом — несомненно, пустейшее и печальнейшее из занятий.

Единственным, что я хорошо помню о той зиме в Бершере, последней моей зиме с Бродягами, была муштра, которую мамочка Лора устроила мне по поводу хороших манер. Я столкнусь с ними в Нуине, сказала она, и я должен делать это сознательно, встречаясь с людьми, которые знают, как себя вести. Манеры важны, сказала она, и если я так не думаю, то я последний осел. При этом у меня хватило нахальства спросить, почему.

— А ты хотел бы ехать в фургоне с несмазанными колесами? — сказала она. — Но и это еще не все. Если у тебя просто честное сердце, внешнее впечатление может сделать тебя чем-то большим. Будь обходителен с кем угодно и по какой угодно причине, и тебе начнет нравиться этот бедняга, а это еще никому не вредило.