Стивен Барнс - Плоть и серебро

Не слишком ли долго он был просто механиком по мясу? Не утратил ли хватку? Не выйдет ли так, что годы пьянства, апатии и отрешенности превратили его навсегда в то, чем он был до сего дня?

Он потянулся вверх, и невидимые пальцы коснулись висящего на разорванной рубашке серебряного значка. Сначала это была его гордость и надежда, потом проклятие и позор, и наконец — символ издохшей мечты.

А теперь?

Может ли быть, что это его шанс начать снова собирать жизнь воедино, но по-другому? Встретил ли он своего рыцаря в сверкающих доспехах в виде серебряного ангела по имени Сцилла, и она вошла в его жизнь необратимым изменением, как он вошел в жизнь Мерри?

От таких мыслей становилось неспокойно. Он знает, где он, и что должен делать. Пока что этого достаточно.

Полный страданием мир ждал облегчения после крушения старого порядка.

Он подошел и подобрал свои руки. Лучше сразу начать собирать осколки.

Сегодня этот день.

Но Марши, судя по его виду, не был ни особенно к нему готов, ни особенно рад. Он сгорбился на скамье у себя в камбузе, поставив локоть на стол и положив подбородок на серебряную ладонь. Вторая чашка Утреннего кофе стояла перед ним на столе, но он ее лишь пригубил.

Еще перед ним лежала клавиатура, и на ее экране были файлы ведения пациентов, которых он лечил на Ананке.

Судя по вниманию, которое он ей уделял, панель можно было бы и выключить. Он прикрыл глаза, взор его был обращен внутрь. Мысли ушли далеко от текущей работы, пробегая по будущим дням и отскакивая обратно, не доходя до конца, — как мошки, которые летят к свету, но остерегаются приблизиться.

Трудно было поверить, что всего три недели прошли с того дня, как он увидел ангела в отведенной ему комнате в госпитале Литмена. За это короткое время с ним случилось больше, чем за три предыдущих года.

После этого визита-похищения слишком многое изменилось. Но и слишком многое осталось на том же фундаменте, на той же старой орбите, и неизбежно надвигалось, будто ничего и не произошло.

По временам Марши казалось, что жизнь человека — или хотя бы его собственная жизнь — это всего лишь бороздка на круглом диске времени, как на древних патефонных пластинках. Тебя кружит и кружит, все ближе подползает конец мелодии. Бороздка дает направление твоей жизни, а стенки ее истираются, подтачивая тебя так, чтобы ты точно подходил к дорожке и больше ни к чему. Даже если ты выпрыгнешь из нее, это бессмысленно — ты всего лишь вернешься назад или перескочишь вперед, куда так или иначе попадешь все равно.

Он встряхнул головой, чувствуя, что настроение портится еще сильнее. Отпил кофе и скривился — кофе остыл.

Взгляд на часы сказал ему почему. Почти полчаса он уже тут сидит, не думая в полном смысле слова о вещах, которые вползают на ум, но и не стряхнув их до конца. Глядит на свой собственный пуп и видит только ворс.

Он отключил клавиатуру и встал, оттолкнувшись от стола. Сотни разорванных концов надо было связать до конца дня. Нельзя было дальше терять время, сидя без толку и играя в прятки с собственными мыслями.

Кроме того, никогда не знаешь, когда что-то постучит тебя сзади по плечу и скажет: «Выходи, тебя нашли».

Стаканчик — пусть даже маленький — помог бы невероятно, но он это дело бросил. По крайней мере пока что. Сейчас единственным выходом для него оставалась работа, хотя сама она и составляла не меньше половины проблемы.

Все, сегодня. Больше уклоняться нельзя никак.

И он направился в небольшую корабельную клинику в кормовой части главного отсека, надеясь, что работы будет достаточно, чтобы забыться, хотя бы ненадолго.

— Разожмите руку еще раз.

Джон Хален это выполнил, все еще увлеченный зрелищем работающей руки. Он удобно растянулся на мягкой обивке медкойки, привязанный по сторонам для фиксации датчиков.

Джону здесь очень нравилось. Тут было тепло, светло и чисто. А воздух! Сладкий и густой, как вино — хотя и глоточек вина тоже было бы неплохо. Хотя бы пива. После десяти лет воздержания он не стал бы привередничать.

Упомянутая рука представляла собой трехпалую клешню, на которой темно-коричневая кожа пестрела ярко-розовыми пятнами новой ткани. Она открывалась, как механические грабли: неуклюжий и негнущийся большой палец напротив двух других пальцев без суставов.

— Сожмите руку.

Пальцы сошлись, как губки щипцов, гладко закрывшись. Джон уже был на том этапе, когда мог заставить пальцы работать автоматически. И потому он перенес внимание на широкое угловатое лицо Марши, поджав губы при виде его мрачного выражения.