Роберт Уилсон - Спин

— Любила так же, как и их отец? На животик, прошу вас.

— Нет, не любовью собственника, не как своё имущество. Она восхищалась, выпучив глаза.

— Выпучив глаза?

— Ну… С расширенными глазами. Ветер тем временем усилился, и Джейсон включил фонарик и направил его вверх, осветил крону ближайшего тополя и обратил внимание Дианы на движение ветвей. — В голове возник образ Дианы в свободном свитере, как минимум на размер больше её фигуры. Руки спрятаны в вязаной шерсти, обращённые вверх глаза отражают свет фонарика, сияют, как две торжественные луны. — Большие, толстые ветви раскачивались медленно, степенно, маленькие дёргались гораздо чаще и быстрее. Джейсон объяснил, что это происходит потому, что у каждой ветки своя резонансная частота, «собственный резонанс», — сказал он. Как будто своя музыкальная нота — тоже его сравнение. И действительно, звучание дерева можно было сравнить с музыкой, для человеческого уха слишком низкочастотной. Ствол пел вообще неслышным для нас сверхнизким басом, ветки и сучья — баритоны и теноры, свежие побеги — пикколо. Джейсон сказал, что всё это можно изложить чисто математически, числами, рассчитать каждую частоту, начиная с самого маленького дрожащего листика, наложить расчёты на расчёты, вычислить всю систему…

— Вы прекрасно это описали.

— У Джейсона получалось куда лучше. Он, можно сказать, влюбился в окружающий мир с самого детства. Или в структуру мира, его строение. В его музыку. Ай!

— Прошу прощения. А Диана влюбилась в Джейсона.

— Влюбилась в то, что она его сестра. Можно сказать, что она гордилась братом.

— А вы влюбились в то, что вы его друг.

— Пожалуй, да.

— И в Диану.

— Да.

— А она в вас.

— Возможно. Надеюсь.

— И что же, если можно такое спросить, у вас не заладилось?

— А почему вы думаете, что что-то не заладилось?

— Вас и сейчас связывает любовь, обоих. Но не так, как пару, прожившую вместе многие годы. Что-то вас разделило. Извините, я понимаю, что вопрос мой в высшей степени нескромен.

Да, что-то нас разделило. Многое нас разделяло. Наиболее очевидный виновник — «Спин». Её «Спин» устрашил безмерно, причин этого я так до конца и не уяснил. Как будто он отвергал самые основы её существования. Что составляло для неё основы жизни? Её упорядоченность: друзья, семья, работа — некая осязаемость вещей и явлений в семье, в «большом доме»; хоть уже и хрупкая, более желаемая, чем реальная.

«Большой дом» предал её, в конце концов, и Джейсон «предал» её. Привлекавшие его научные идеи, поначалу казавшиеся ей интересными игрушками-безделушками, милыми подарками — гармония Ньютона и Эвклида, — становились всё более странными и пугающими. Выводы Планка, превращающие реальные вещи чёрт знает во что, треугольники Лобачевского с суммой углов больше ста восьмидесяти градусов, запечатанные сами в себе немыслимой собственной плотностью чёрные дыры, в которых не действовали причинно-следственные зависимости; Вселенная, не просто расширяющаяся, но ускоренно стремящаяся к собственной гибели… Однажды, когда Святой Августин ещё не умер, она мне сказала, что, гладя собаку, хочет ощущать её тепло, шероховатость её шерсти, чувствовать её жизнь, а не считать её пульс или обдумывать гигантские промежутки, разделяющие атомы и электроны составляющей её материи. Она хотела, чтобы Сент-Дог был самим собою, был единым целым, а не суммой каких-то кошмарных составляющих, не мимолётным «Энифеноменом», побочным явлением бытия третьей планеты захолустной звезды, умирающей на краю одной из бессчётных галактик. Мало в её жизни выпало моментов истинной тёплой привязанности, любви, и каждое такое мгновение ей хотелось сохранить в небесах, защитить от холода чуждой Вселенной.

Внезапно нагрянувший «Спин» казался ей мстительным ударом мира Джейсона, ещё более чувствительным из-за одержимости брата этим миром. Очевидно, во Вселенной существовала разумная жизнь, столь же очевидно, жизнь эта совершенно не походила на нашу. Неизмеримо мощная, безмерно терпеливая, начисто безразличная к ужасу, внушаемому ею нашему миру. Думая о гипотетиках, можно было представить себе сверхинтеллектуальных роботов или какие-то бесчувственные сгустки энергии, но никоим образом не прикосновение руки, не поцелуй, не тепло постели, не шёпот утешения…

Поэтому Диана ненавидела «Спин» глубоко и жгуче. Мне кажется, что именно эта ненависть привела её к Саймону Таунсенду и «Новому царству», в идеологии которого «Спин» — событие хотя и священное, однако подчинённого характера; крупное, однако не большего значения, нежели Господь Авраама; пугающее, но не настолько шокирующее, сколь распятый Спаситель, гроб опустевший…