Шаган многозначительно посмотрел на нее, затем он добавил: «Это та сторона, но что никогда не удастся установить, это сам характер изменения траектории. Они не отвечают, и это прежде всего противоречит моему тезису, их нельзя ни увидеть ни услышать…
Молчание. Профессор положил руки на плечи и прохаживался по комнате туда-сюда. У Нанги был наготове ответ. Она знала, что он был прав, что у шестерых едва ли был шанс на спасение, но об этом в этот момент речь больше не шла. Почему Шаган не передавал свои идеи дальше? Это не было простой выдумкой, даже если он делал вид, словно вопрос уже был для него давно исчерпан. И если его тезис был верным — было ли у мертвецов право на Землю? Нанга подошла к нему.
— Пожалуйста, профессор Шаган, — сказала она, — Сделайте что-нибудь.
— Что? Оставим же, наконец, эту тему.
— Вы боитесь, это настоящая причина.
Он растерянно посмотрел на нее.
— Чего я должен бояться?
— Вы опасаетесь научных споров, Вы думаете о профессоре Сёгрене, в дебатах с которым, относительно другого дела, Вы потерпели поражение. Почему Вы все еще считаете эту историю настолько личной?
Нанга попала в десятку.
— Я считаю ее личной? — рассерженно воскликнул он. — Разве не Сёгрен возвел тогда это обсуждение на уровень личностей? Придет время, когда моя теория о „ Pränuntius “ будет признана, подождите, пока космонавтика получит дальнейшее развитие. Церез, Паллас, Юно, Веста, Эрос — и как они там еще называются —, эти планетоиды приведут доказательства. Следующее поколения реабилитирует меня.
В другой ситуации Нанга посмеялась бы над его комичным пафосом, сейчас его оскорбленное тщеславие только пробудило в нем злобу. Она холодно ответила: «Если Ваш тезис о „Чарльзе Дарвине“ окажется верным, тогда грядущее поколение точно не произнесет Ваше имя с уважением».
— Хорошо, — ворчливо сказал он, — думайте, что хотите. Для меня тема закрыта.
Нанга тоже приподнялась. Спокойно, словно она сообщала самую естественное вещь на свете, она сказала: «Пожалуйста, примите к сведению, что настоящим я увольняюсь со своей должности на Маник Майя. Через полчаса Вы получите письменное заявление.
— Черт Вас побери! — крикнул он, — уходите, сегодня же, но пешком!
Нанга развернулась и ушла. Когда она уже держала в руках дверную ручку, он крикнул ей вслед.
— Что Вам в голову взбрело?
Она пожала плечами и нерешительно застыла на месте.
— Какой черт в Вас вселился? — проворчал он. — Пожалуйста, причины Вашего увольнение, я хочу сейчас же услышать обоснование!
Она боялась, что он может слышать биение ее сердца. Мысль о том, чтобы угрожать ему увольнением, пришла ей в голову импульсивно. Эта была своего рода самозащита против его невозмутимости, и она знала, что теперь у нее не было дороги назад. Вздохнув, она сказала: «Вы знаете мое обоснование, профессор Шаган. Чего стоит наука, если она пренебрегает законами морали и гуманности? Если Вы умолчите об этом открытии, мне больше нечего здесь делать.
— Аксиома великого мима, — проворчал Шаган — настоящая божье предсказание, это смешно. Вы же не серьезно насчет увольнения?
— Совершенно серьезно.
— Это вымогательство, — сказал он, — почему я не держал язык за зубами? Я доверял Вам. Я разочаровался в Вас, Нанга, горько разочарован.
Его сетования успокоили ее, и она не удержалась от смеха, когда Шаган начал говорить о хороших отношениях, вытекающих из трудового договора на Маник Майя. Столь заманчивым это, как он расписывал, совершенно не было, и рано или поздно, она и без того покинула бы этот одинокий оазис, хотя бы и с другим обоснованием.
Когда он не получил ничего в ответ на свое выступление, он ворчливо попросил ее присесть.
— Как вы вообще представляете себе все это?
Она сказала: «Очень просто. Следующим самолетом Вы летите в Прагу в Высшее космическое агентство и делаете доклад о своем тезисе».
— Да, конечно, это очень просто, — посмеивался он, — я полечу за несколько тысячи километров, чтобы почесать язык в Праге. Как все это представляется в Вашей головке.
Он растерялся и подбирал слова.
— Разве Вы не говорили как-то, что ваш бывший однокурсник входит в состав Высшего космического агентства?
Шаган кивнул.
— Однокурсник — это было давно. Мы целую вечность не виделись. Но Чингиз-Хан кое-что понимает в показателях прочности. Я, конечно, имею в виду доктора Бороса — мы все время называли его Чингиз-Ханом. Его знания совершенно бесполезны для моей теории, потому что я убежден в том, что «Дарвин» ускорился автоматически. Тем не менее…
Читать дальше