Сара Чемпион - Диско 2000

Мы играли под полночным солнцем у разрушенного дворца на берегу Балтийского моря под Санкт-Петербургом и потом услышали какие-то крики. Это была группа стариков, приплясывавших вокруг костра. Они бросали свои пожитки в скалящуюся пасть огня и при этом повизгивали и что-то выкрикивали, как заклинание. Они словно пели песнь освобождения. Многие из них пережили Вторую Мировую, по их жизням прошлись танками и Гитлер, и Сталин, и тогда они затворили свои сердца в ожидании дня, когда они смогут освободиться от этой памяти, от ответственности за свои воспоминания и перестанут вскармливать ими прошлое, которое беспощадно преследует их, как голодный ребенок, впивающийся в грудь до тех пор, пока не придет время оставить ее, и он сам не оттолкнет ее от себя. И вот, нехитрый скарб их горел в огне, а с губ их слетали какие-то крики, и крики те, как живые, перебегали с одних дрожащих губ на другие, и порхали над костром, словно диснеевские синие птицы, а потом, подпалив себе крылышки, уносились вместе с дымом вверх в розоватое небо белой ночи навстречу свободе и невесомости.

Мы играли в невыносимой духоте в клубе, который располагался в подвале под одним из московских банков, где «интеллектуальная тусовка» демонстрировала чудеса слэм-дэнса под музыку Джеффа Миллза, а те бандиты, что нас нанимали, заходились от смеха, передавая по кругу водку и кокаин. Но в их смехе звучала тоска, ибо они знали, что самые жаркие денечки миновали, так и не успев наступить. Оказавшись на грязной от снега улице, холодея от пота, мы ощутили их горячее и зловонное дыхание. Мы стояли и пожимали этим людям руки, а в глазах у нас сквозило все то же непреходящее напряжение. Когда же все закончилось, то и мы, и они с легкостью разошлись, чтобы уже никогда больше не встречаться.

В Ташкенте мы играли в старом здании аэропорта, где я однажды три дня с рюкзаком за плечами дожидался своего рейса в Бангкок. Музыка наша была для них и чужой, и знакомой одновременно, она была зовом. Здесь царили беспокойство и тревога, словно какая-то ядовитая вонь поднималась из фабричных труб, и ветер сносил ее на город, и мне показалось, что я опять увидел паука, но то была высохшая искалеченная рука неизвестного бедолаги, притулившегося у бензоколонки.

В Непале наш фургончик впервые серьезно сломался и заглох. Мы не на шутку перепугались. Становилось холодно, с гор спускалась темнота, и на какое-то мгновение мы осознали всю безрассудность нашего отчаянного предприятия. Первая же трудность показалась нам катастрофой. Тецуо забрался под машину и принялся там что-то тянуть и толкать. Я расхаживал взад-вперед и наблюдал, как закат окрашивает лиловым и оранжевым снежные вершины гор. Это не помогло, я почувствовал лишь знакомую тоску одиночества, страха и заброшенности.

Но вот костлявое тело Теца выползло из-под машины, и он запустил масляные пальцы в свои нелепые синие космы. В другой руке у него было что-то вроде дохлой змеи, и он сказал, что, похоже, знает, в чем дело. Но тут уже темнота совсем сгустилась над нами, и мы почувствовали себя маленькими детьми. Отчаяние было совсем близко, как вдруг я наткнулся у себя в кармане на светло-голубой поношенный значок. На обратной стороне моей рукой был записан какой-то номер, все еще различимый.

Тецуо сказал, что это чей-то электронный адрес, вот только он не знает, чей.

— Это где-то в Австралии. Смотри. Может, позвонить? Может, у них здесь друзья?

Я откинул крышку и включил модем. В этой громаде холодных синих гор, похоже, терялись все сигналы, но вот, подзарядившись от аккумуляторов нашего фургончика, лучик, наконец, вышел на остатки станции «Мир», оттолкнулся от них и поймал спутник. Когда он вернулся на землю, на экране медленно стали возникать какие-то неясные очертания, холодные и туманные и, наконец, окно связи засветилось.

— Ага, вроде, соединяет, отлично! — Тецуо улыбнулся, и на лице его засияла надежда.

Номер высветился, соединился, и на экране стало постепенно проявляться прилетевшее из космоса изображение.

Должен признаться, я всегда боялся пауков. Связанные с ними понятия темноты, грязи, злой случайности произвели на меня неизгладимое впечатление в возрасте одиннадцати лет. Я не отказываюсь от ответственности ни за Тецуо, ни за то, что случилось позже, но я отчетливо помню то утраченное состояние счастливого неведения, те последние драгоценные секунды, пока цифровой сигнал преодолевал пространство, чтобы облечься в звук и форму и предстать пред нами в этом космическом надгробии, этом памятнике идиотизма, этой современной Вавилонской башне. Секунды капали одна за другой, словно срываясь с края переполненного кувшина времени. Весь мир раскинулся перед нами, а сами мы уносились в вечность заодно со всем творением, являя собой часть всего живого в царстве космической пыли. Уже тогда я понимал, что происходит нечто важное, но счел это лишь за чудо техники и самой природы, хотя сейчас я вспоминаю те мгновения, как самые сладостные и в то же время самые печальные за всю мою долгую жизнь. Мы с Тецом ухмыльнулись и не знали, что тем временем святая простота нашей безрассудной жизни по каплям вытекала из переполненного сосуда.