Сара Чемпион - Диско 2000

— Ну как, видел самолеты, падающие с небес?

— Нет, только кассира, он не смог мне выбить «Доктора Пеппера», потому что его аппарат вышел из строя.

Меня в этой фразе удивило только одно: «Франц, ты пьешь Доктор Пеппер»?

Он пожал плечами, но не злобно, а скорее, виновато. «Был у меня один приятель из Техаса. Все мои друзья уезжают, а мне остаются только дурные привычки».

Нас с Тревором пронзила острая грусть. Неужели Франц был одинок? Мы и подумать об этом не могли. Эта мысль нас серьезно расстраивала, — и мы, совершенно не преднамеренно, ответили ему хором словами песни Битлз, которая вот уже несколько часов крутилась у нас в голове: «Can't buy me looo-love, nonono, NO…»

— О, да, — отозвался Франц, — многие проститутки повесили на своих окнах таблички: «Только сегодня. Кредитные карты не принимаются».

— Я их не осуждаю, — ответил я.

Я вижу его, хотя глаз еще не уловил очертаний. Словно вспышка света, обжигающая сетчатку, его расплывчатый силуэт возникает в поле моего зрения, когда наш фургончик проносится мимо деревьев.

Это одинокие шотландские сосны, затерянные в пустыне Северной Австралии. Наверное, какой-то чудак-поселенец оставил их после себя, задыхаясь и хрипя, жадно глотая последние капли воздуха и бросая горсть несбывшейся надежды на красный песок — печальное напоминание об обещании, данном родным («Ну, если уж ты собрался навсегда покинуть Охтерардер, так возьми с собой хоть кусочек нашей славной Шотландии!») А может, перелетная птица обронила зернышки. Как-то они все же попали сюда, пустили корни и прижились. Знаю только, что вот они, здесь — наши единственные свидетели, нестареющие и загадочные. Таинственные деревья, роняющие на песок лоскуты черно-зеленых теней и внемлющие скрипу колеса времени.

Сам не знаю, почему меня вдруг охватывает волнение, когда из кроны выпархивает стая белых какаду. Что-то щемящее закрадывается в сердце, какая-то непонятная тоска, зов далекого голоса. Я перевожу взгляд на свои заскорузлые и грязные от долгого пути ноги, на педали и замечаю возле ручки акселератора выцветший голубой значок. Не читая, я знаю, что на нем написано «Добро пожаловать в двадцать первый век». Я снова смотрю на красную дорогу, я знаю — ты уже ждешь: сардоническая улыбка, поднятый большой палец, торчащий в раскаленном воздухе. Я чувствую, как меня охватывает дрожь, но ничто уже не в силах сбить нас с пути, который ведет прямо в лапы к тебе и твоей ухмылочке. Ты даже и не глядишь на дорогу, ты уставился прямо на расплавленное солнце, утоляя жажду безумным потоком его лучей. Я понимаю, что нельзя останавливаться, но все мы уже в западне. Я переглядываюсь с Тецом, внезапная струя воздуха с шипением врывается в приоткрытые окна и высвистывает не поддающееся расшифровке слово. Мы ерзаем на своих местах, Тец улыбается в лучах утреннего солнца, а я на какую-то долю секунды, на одно лишь неуловимое мгновение вижу перед собой замыкающийся круг петли.

В Непале я опять начал видеть пауков, в Пакистане купил пистолет, а в Малайзии у меня кончились патроны. Все наши действия по пути сюда — это морок, череда недоразумений.

У нас с Тецуо был план — проехаться на фургончике от Лондона до Сторожевой горы в заливе Байрона, что является крайней точкой Восточной Австралии, и встретить там рассвет 2000 года. Мы должны были провести там дискотеку и решили проделать наш путь на машине. Мы связались с ребятами из самых крутых клубов Европы, Скандинавии, России, прибрежных курортных городков Юго-Восточной Азии и составили график наших выступлений по всему маршруту. Дорога наша петляла и извивалась по континентам из конца в конец, но мы дали слово охватить всю землю, заткнуть за пояс все эти клубы и дискотеки и завершить наш последний тур большой рэйв-тусовкой на Сторожевой горе на рассвете 2000 года. План завершался небольшой остановкой в дождевых лесах залива Байрона, где мы собирались слегка расслабиться и поторчать.

Тец подумывал вернуться к себе в Японию, где мы с ним и познакомились, назад к своим друзьям и родным. А я был готов начать новую жизнь. Никаких дел в Англии у меня не оставалось, можно было начинать все сначала, и новое тысячелетие, мысль о котором лихорадила все человечество, подходило для этого как нельзя лучше. Отличный момент, чтобы красиво и бесповоротно уйти, так чтобы это не расценивалось, как бегство. К тому же, это было вполне в духе ветреной, беспорядочной, бродячей жизни ди-джея.