– Искал Орландо Шарвиса, да?
– Да. Как и все остальные, до меня и после.
– Не похоже, чтобы это тебя как-то изменило, в отличие от прочих.
Дамьяго улыбнулся:
– Во всяком случае, не внешне.
– Так что же ты хотел от Шарвиса?
– Время. Я хотел, чтобы у меня было достаточно времени для изучения каждого произведения литературы, когда-либо написанного, и время, за которое я успел бы написать мою историю литературы.
– И Шарвис помог тебе?
– Да, конечно. Он прооперировал меня, я могу теперь прожить еще, по крайней мере, пятьсот лет.
– Да, времени действительно достаточно, чтобы сделать все, что ты хочешь.
– Согласен, – губы Дамьяго шевельнулись, словно он хотел добавить что-то еще.
– Так в чем же дело? – Марка почувствовал раздражение. Ему не терпелось отыскать Тейка.
– Операция повлияла на мой мозг, на оптические центры. У меня дислексия.
Кловису стало жаль его.
– В этой ситуации ты держишься молодцом. У тебя, должно быть, могучая воля, Дамьяго.
Дамьяго пожал плечами.
– У меня есть свои способы сохранять рассудок. Я нашел себе новое развлечение. Ты хотел бы взглянуть?
Дамьяго повернулся и вошел в ближайшую хибару. Марка последовал за ним. Хорошо освещенное помещение оказалось больше, чем он ожидал. В центре, на возвышении, стояла большая незаконченная композиция. Она, безусловно, производила впечатление, но какое? В качестве материала были использованы человеческие кости.
Марка изменил свое мнение о состоянии психики Дамьяго.
– И тебе долго приходится искать материал? – спросил Марка, не зная, как выпутаться.
– Да нет, они все приходят ко мне, в конце концов. Если вдуматься, я самый ценный член этой общины. Они хотят умереть, а мне нужны их кости. Со временем, возможно, ты тоже придешь ко мне…
– Не думаю.
– Не зарекайся. Ты же прибыл сюда в поисках Орландо, верно? И не собираешься покидать нас, увидев, что здесь творится с людьми?
– Вполне вероятно, именно так я и поступлю.
– Разумно, – Дамьяго присел на край постамента. – Тогда уходи! Прощай!
– Но я хотел бы выяснить все до конца. Мне кажется, Аллодий, замечательный поэт, артист, художник, тоже должен быть здесь, и человек по имени Тейк…
– А-а, ты уже колеблешься. Я предупреждал Аллодия и предупреждаю тебя: ничего хорошего из этого не выйдет.
– Орландо не любит посетителей?
– Напротив. Он очень рад им. Будет рад и тебе, особенно когда ты скажешь, чего хочешь. Ты ведь тоже чего-то хочешь от него?
– Может быть. Ну, вообще-то я прибыл сюда не для встречи с Шарвисом. Я даже не знаю теперь, зачем я пришел. Но раз уж я здесь, мне хотелось бы, по крайней мере, повидать Аллодия. Я хорошо его знал.
– Если ты его знал, тебе лучше с ним не встречаться.
– Где он?
Дамьяго огорченно развел руками, но все-таки показал:
– Аллодий живет направо от тех высоких утесов. Шарвиса ищи в горах: его лаборатории пронизывают горы насквозь. Добравшись до жилища Аллодия, ты увидишь высокий столб из полированного камня. Он отмечает вход в обиталище Шарвиса.
– Я же сказал, не думаю, что мне захочется теперь его видеть.
Дамьяго неопределенно кивнул:
– Твое дело.
Кловис Марка стоял на краю скалы, освещенной лучами искусственного солнца. Рядом, в кресле с высокой спинкой, сидел мертвенно-неподвижный Аллодий.
Уже второй раз Марка спрашивал:
– Аллодий, я тебе не помешал?
Тот не отвечал и даже не шевелился. Нервничая, Марка подошел ближе.
– Аллодий, я Кловис Марка, – он осторожно обогнул кресло, стоявшее на самом краю.
Аллодий продолжал отрешенно смотреть в пространство. Солнце, бившее прямо в глаза, казалось, не мешало ему. Марка уже было подумал, не мертв ли он?
– Аллодий?
Во всем облике старика чувствовался недюжинный характер. Он был крупным мужчиной, с могучими мускулами, широкой грудью. Голову, массивную, тяжелую, украшала грива густых вьющихся волос. Его полные губы скривились в гримасе, одновременно жестокой, чувственной и сардонической. Но все это было заморожено, неподвижно, словно Аллодий превратился в статую, и только глаза жили на омертвевшем лице.
Марка наклонился, заглянул Аллодию прямо в глаза и в ужасе отпрянул, чуть не сорвавшись в пропасть. В глазах старика, так и не узнавшего его, Кловис прочитал невыразимую муку. Точно немой, ничего не понимающий зверь бился и метался в клетке черепа.
Аллодий уже явно был не способен мыслить. Он только чувствовал. Марка не мог выдержать этого взгляда, взгляда страдающего животного. Он отвернулся.
Читать дальше