Николай Полунин - Цербер

Блямбу счастливо расколотили методом двух камней, которых не хватает в каждых часах. Павел сказал, что работала блямба в каком-то неправдоподобно большом радиусе, и такого он еще не встречал.

Те, кто их слушал, свободно могли находиться хоть на противоположном берегу озера.

"Вот и хорошо, - сказал тогда Михаил, - может, хоть до завтра погодят со своими визитами. Утомился я".

Павел посмотрел на него, готовившего доску и навязывавшего парус, и ничего не сказал. За упокой души блямбы, при которой до казни все хранили строгое молчание, банку они с тезкой-Мишкой кончили. Надо ли говорить, что тотчас появилась следующая.

Рядом с Михаилом на траву сели. Он повернулся, думая увидеть кого-нибудь из посторонних отдыхающих. Там были симпатичные женщины. Но это оказался только Павел.

- Я тут прозвище твое вспоминал, - лениво сказал Михаил. - Так теперь, глядя на твою рожу, и Аполлоном - запросто.

Павел довольно осклабился.

- Я - Бармалей. И Карабас-Барабас в одном лице. В одной роже. В сезон, когда здесь детишки, это даже весело. Я им устраиваю праздник Нептуна и всегда играю главного черта морских глубин.

- Тоскуешь по своим? Почему ты не можешь вернуться, что случилось?

Павел подтянул колени, обхватил их и замер так, не отвечая. Он тоже смотрел на закат.

- У меня вон там, через заливчик, живет соловей, - сказал наконец он. Там черемуха. Все соловьи до середки-конца июня свое отпели, а этот сумасшедший какой-то - все звенит каждую ночь. Без подружки остался, зовет. А всех соловьиных девочек уже расхватали. Мишка твой по пьянке много чего натрепался. Поболе, чем даже утром, когда я его потискал немножко. Учти, сейчас-то его никто за язык не тянул. И вот что получается, друг мой Братка...

Михаил не вклинивался в паузу. Батя начал издалека, с сантиментов. Что-то непохоже на него. Ну, да сколько лет прошло.

- Допустим, с фокусом твоим у тебя не сладилось, это я понять могу. Азарт на тебя нашел, вожжа под хвост попала, на меня надеялся - думал, остановлю, пусть так. Но паренек твой смотрел не как на фокус. Говорит: врать ты не мог. Следующее: каким чертом объяснить, зачем ты здесь? Если игры играть приехал, то к чему глупый прокол с "жучком" в машине? Не та я персона, чтоб меня так тонко обкладывать. А если персона - ты, то тогда тем более нет тебе резона тащиться к какому-то там забытому боевому корешку, плести ему ажурные занавеси. Меня здесь вообще никто не знает, кто я такой есть... Думал я, думал и надумал.

- Что? - не утерпел Михаил.

- Очень плохо, что ничего ты о своих... как ты их?.. крестниках не знаешь. Сделаем на минуту допуск, что легенда твоя - не легенда, а самая натуральная правда. Есть вечная сумма вопросов со времен римского права. Кто? - мы сделали допуск и сказали: ОНА. Как? - исходя из того же допуска; при помощи тебя, своего орудия. Когда? - тут все ясно: по мере ЕЕ, непонятной нам надобности. А вот - почему? Нужен мотив, Братка, это тебе любой дурак, даже юстиции советник, скажет.

- Какой же ты надумал мотив?

- Ничего я не надумал. С чем сравнивать, о чем судить? Почему твоя Сила выбирает того, а не этого, что в нас такого?

- А ведь ты, Паша, знаешь, что в тебе такого, - медленно сказал Михаил. С самого утра сегодня знаешь и сразу об этом подумал. И сейчас думаешь. Ты скажи, Паша, повинись, душе, говорят, от этого легче становится.

На него, кажется, опять накатывало. Он готов был все понять и все вспомнить. Даже свой сегодняшний утерянный во тьме сон.

Павел дико сверкнул нехорошим черным глазом.

- И опять ты прав, Братка, - с тоской сказал он. - Ничего-то ты про меня знать не можешь, а все время оказываешься прав - с чего? Ты спрашивал, откуда у меня такая шкура дырявая. Скажу, если твоя Сила не шепнула. Это РГД, Братка. Самая обычная РГД. И бетонный колодец, где мы с ней повстречались.

Михаил напряженно смотрел в глаза Павла. Тот был невозмутим.

- Тебя должно было на лоскуты порвать. Батя. Как же так?

- А и порвало. Только я-то этого не помню. Мне гостинец кинули, люк прикрыли, дальше по своим делам пошли. Глаза продрал - тьма кромешная, толом воняет, как в аду, подо мной куски мяса валяются. Ну и ощущения... соответствующие. Как смог - себя обтрогал, все мое вроде при мне, одежки только мало. Тогда это чье? Я ж один вниз прыгал. Тоже, выходит, мое, а, Братка? Вылез кое-как, когда свет туда попал, посмотрел - точно, мое. Рукав куртки мой, ботинок мой, как раз на мне нету. Представил картинку, да? Ты мне когда про исцеления свои чудодейственные рассказывал, я сразу на заметку взял. Но у меня все гораздо скорее происходит. Как при ускоренной съемке. Так я половину себя в том колодце и схоронил. Кольцо обручальное на той руке осталось. Заставить себя слезть, забрать так и не смог. "Утеряла колечко..." песня есть такая русская народная.