Дэвид Вебер - Война Хонор

– Самое забавное в этой истории заключается в том, что мы, сами того не ведая, вплотную приблизились к истине.

Высокий Хребет с Яначеком переглянулись с явным удивлением, и она усмехнулась.

– Нет, прямых доказательств того, что они и вправду были любовниками, раздобыть не удалось. Но, похоже, искушение весьма велико. Если послушать слуг, получается, что Белая Гавань и Харрингтон сохнут друг по другу, словно влюбленные подростки. От общественности им пока удается это скрывать, и они ужасно благородно страдают в трагическом молчании.

– Правда? – Декруа задумчиво склонила голову, осмысливая услышанное. – А нет ли тут ошибки, Джорджия? Да, они тесно сотрудничают, именно это и позволило нам навесить на них такой удобный ярлык. Но действительно ли за этим стоит нечто большее, чем близость политических интересов?

– Во всяком случае, основания для подобных предположений у нас есть, – заявила графиня. – Некоторые слуги говорят об этом с уверенностью – и не без горечи. Их глубочайшая преданность леди Эмили задета тем, что Харрингтон, как им кажется, метит на её место. Честно говоря, их негодование во многом подогрето шумихой, поднятой нами в СМИ, и в последние недели оно пошло на спад. Но выросло оно не на пустом месте. Большинство слуг уже сами пришли к заключению: что бы ни думала Харрингтон, граф Белой Гавани влюблен в нее уже несколько месяцев, если не лет. Я отдаю себе отчет в том, что всё сказанное ими моим агентам, – это лишь слухи и предположения, но, если уж на то пошло, слуги обычно знают обо всем, что происходит в доме, лучше хозяев. Кроме того, некоторые… технические средства, размещенные в усадьбе Белая Гавань, во многом подтверждают их слова.

– Ну и ну! – покачала головой Декруа. – Кто бы мог подумать, что такой нудный старикан, как Белая Гавань, всю жизнь корчивший из себя святошу, так влипнет? У меня, знаете ли, его щенячья привязанность к «святой Эмили» всегда вызывала легкую тошноту. Такая сентиментальность отдает дурным тоном, а вот неожиданно одолевший целомудренного Хэмиша любовный зуд вернул мне веру в человеческую природу. Согласны?

– Полагаю, это возможно, – сказал Высокий Хребет, бросив на Декруа неприязненный взгляд, которого та по рассеянности не заметила, и снова обратился к графине Северной Пустоши:

– Все это весьма интересно, Джорджия, однако же я не вижу, каким образом ваша информация соотносится с нашими текущими проблемами.

– Напрямую не соотносится, – невозмутимо ответила графиня, – однако нам не помешает иметь её в виду при рассмотрении некоторых других соображений. Например, совершенно очевидно, что в настоящий момент Харрингтон крайне озабочена реакцией грейсонской общественности. Есть и еще один любопытный факт: супруга Нимица, её древесного кота, вдруг сочла нужным «принять» графа Белой Гавани. Слуги Белой Гавани, те самые, которые близки к тому, чтобы возненавидеть Харрингтон, прожужжали моим людям все уши, комментируя это событие. Очевидно, что теперь Белой Гавани и Харрингтон придется сблизится ещё теснее, и некоторые слуги убеждены, будто бы кошка приняла графа по наущению Харрингтон, задумавшей этим коварным маневром занять место ничего не подозревающей леди Эмили. Скажу сразу: лично мне эта гипотеза представляется ошибочной, ведь он и она изо всех сил пытались скрыть свои чувства даже друг от друга. Не говоря уж о том, что леди Александер, насколько удалось выяснить моим людям, реагирует на происходящее с неподдельным спокойствием. Однако в любом случае кошка создала дополнительные проблемы для них обоих. Я бы даже сказала, для всех троих. Короче говоря, милорд, и Белая Гавань, и Харрингтон – особенно Харрингтон! – находятся под сильнейшим психологическим и – несмотря на нынешнее изменение общественного мнения в их пользу – заметным политическим давлением. Но я проанализировала досье обоих и могу сказать: никакое давление не способно заставить Харрингтон отказаться от исполнения того, что она считает своим долгом. Ни при каких обстоятельствах… за исключением одного. В нее можно стрелять, её можно взрывать, угрожать ей или объяснять, что в данной обстановке следовать принципам значит совершить политическое самоубийство, – она просто плюнет вам в глаза. Но если вам удастся убедить её, будто, совершив некий поступок, она этот самый пресловутый «долг» нарушит, – это совсем другое дело. Она скорее отступится от чего угодно, чем позволит себе преследовать «эгоистические» интересы. А если её эмоции затронуты глубоко, если дело становится слишком личным, вся пресловутая решительность Саламандры испаряется.