Люди придут и на В12. И скоро здесь возникнет, как и на Земле, проблема перенаселения. В12 исследовалась именно с точки зрения дальнейшей колонизации. Намечались места первых поселений… Через пару лет бедолаги, вынужденные по экономическим причинам бросить все привычное и родное, будут переведены сюда на жительство, но к тому времени у планеты появится нормальное колониальное название — Клементина, к примеру, — или какое-нибудь еще столь же дурацкое, хоть и безобидное.
Да, люди примутся за эту нетронутую равнину со всем присущим им рвением, превращая ее в обычной земной ландшафт. Плодовитость — проклятие всего человечества, думал Эйнсон. Томящиеся чресла Земли должны в очередной раз извергнуть нежелательных отпрысков на девственные планеты, ожидающие своей участи — хотя чего еще им остается ждать?
Течение мыслей Эйнсона было прервано Валсамстоуном:
— Там неподалеку — река. Мы почти прибыли.
Они объехали насыпи гравия с торчавшими из них кустами терновника. Над головами сквозь туман мерцало розовато-лиловое солнце, играя на цветках чертополоха, в огромных количествах росшего вдоль всего спуска к реке, а также на другом берегу, и на всем обозримом пространстве была только одна зацепка для глаз — какой-то большой, странной формы предмет, видневшийся прямо перед исследователями.
— Это, — одновременно прошептали Фиппс и Эйнсон, уставившись друг на друга, — эта штука похожа на тех созданий.
— Та грязная лужа, где мы их отловили, как раз напротив. На другой стороне, — сказал Валсамстоун. Они продрались сквозь плотные заросли чертополоха и остановились в тени неизвестного объекта, выглядевшего в этом месте, подобно обломку африканской статуи, лежащему на чьем-нибудь камине, например, в Абердине.
Подхватив свои винтовки, они выскочили из вездехода и зашагали вперед. Подойдя к краю круглого водоема, они остановились и глянули вниз. Одна его сторона уже была всосана серыми губами реки. Жижа внутри имела коричневато-зеленый цвет, с вкраплениями красного. Пять огромных трупов принимали свою последнюю грязевую ванну в беспечной позе смерти. Шестое тело вздрогнуло и повернуло свою голову по направлению к людям, чем рассердило облако мух, вившихся над ним. Квилтер поднял винтовку, обращая свирепое лицо к Эйнсону, который остановил его.
— Нет, не убивай его, — произнес Эйнсон. — Он ранен и не должен причинить нам вреда.
— Мы не можем быть в этом уверены. Дай мне лучше его прикончить.
— Я сказал: нет, Квилтер! Мы засунем его в заднюю часть вездехода и доставим на корабль. Думаю, мертвых мы тоже заберем. Будет полезно их анатомировать. На Земле нам никогда не простят, если мы упустим такую возможность. Вы с Валсамстоуном достаньте из ящика сети и оттащите тела к машине.
Квилтер вызывающе посмотрел сначала на часы, потом на Эйнсона.
— Быстро, пошевеливайтесь, — приказал Эйнсон.
Валсамстоун нехотя побрел исполнять приказание.
В отличие от Квилтера он был не из тех, кто бунтует. Квилтер надулся и пошел следом. Вытащив сети, они встали на краю, пристально разглядывая полузатопленное свидетельство ночных «боевых» действий, лишь после этого приступили к работе. Вид мертвых тел охладил Квилтера.
— Бесспорно, что мы их остановили, — сказал он.
Хэнк был жилистым молодым парнем с аккуратно подстриженными волосами и имел в Майами дорогую седовласую мамочку, годовой доход которой составляли получаемые ею алименты.
— Да уж. Иначе бы мы достались им, — согласился Валсамстоун. — Двух пристрелил я. Наверное, тех, что ближе к нам.
— Я тоже убил двух, — сказал Квилтер. — Они все валялись в грязи, как носороги. Боже, неужели они пошли на нас!
До чего же грязны, если смотреть вблизи. Ужас.
Худшее, что можно найти на Земле. Я вижу, ты уж и не рад, что мы заткнули их?
— Выбора у нас не было. Или мы, или они.
— Да, это точно, — Валсамстоун потер подбородок и с восхищением посмотрел на своего друга. Надо признать, Квилтер был настоящим парнем. Валсамстоун повторил за ним:
— У нас не было выбора.
— Хотел бы я, черт возьми, знать, что в них вообще такого хорошего.
— Да я тоже. Ведь мы их действительно остановили!
— Или мы, или они, — повторил Квилтер.
Мухи опять взлетели, когда он плюхнулся в грязь и побрел к раненому носорогоообразному существу.
Пока продолжался этот философский диспут, Брюс Эйнсон решительно подошел к возвышавшемуся над ними предмету, который и служил указателем места бойни. Эйнсона поразила его форма, имитировавшая форму своих создателей. Что было в ней такое, что воздействовало на него эстетически? «Это, должно быть, в сотне световых лет отсюда. Кто сказал, что на свете нет ничего прекрасного? Вот оно».
Читать дальше