Андрей Кокоулин - Нея

— Фяс.

Виктор нагнулся.

С третьей или четвертой попытки ему удалось поймать в захват плечо. Кожа у мертвеца была теплой и жирной наощупь. Пальцы скользили.

— Разворачиваем, — сказал Яцек.

Виктор потянул вверх.

В голове было: завалюсь — не встану. Если завалюсь — все. Кровь шумела в ушах.

— Еще чуть-чуть!

Треснула фартучная тесьма.

Мутные, в темных пятнышках глаза мертвеца вдруг оказались совсем близко и заглянули в него: кто ты? Влажным холодом продернуло правую щеку. Спустя мгновение Виктор понял, что его облизали.

— Ффясь!

Он дернулся, ощерился, перехватился.

Качнулось, смещаясь, небо, и Вера с тачкой оказались впереди, а не сзади. Как и кромка кратера, косо обрезающая облака.

Виктор упер лоб мертвецу в челюсть.

Сволочь, подумалось ему, прямо языком. А вдруг — трупный яд? И тут уже никаких, будто он сам, это он не сам…

Нет, нельзя.

— Господин… — выдохнул Яцек. — Господин Рыцев…

Виктор сообразил, что они стоят из-за него. Все еще стоят.

— Фа-фа, — сказал он.

И они пошли.

Медленно, потому что мертвец висел на плечах, а правое колено Виктора с каждым шагом просилось уйти в сторону.

Затем они уложили мертвеца в тачку, и он больше не порывался сбежать. Открыв рот с желтыми зубами, он смотрел вверх.

Виделось ли ему что-то завораживающее? Наверное.

— Кажется, все, — сказала Вера, встав рядом.

Ее легкое платье было в пыли и крапинах асфальта, на ногах темнела грязь, к щеке она прижимала оторваный с подола лоскут.

— Ффа вы? — спросил Виктор.

— Ничего, — просто ответила она. — Не в первый раз.

— Афыфафиссьо.

— Что?

— Афы…

Вера фыркнула.

Глаз над лоскутом весело блеснул.

— Фто? — удивился Виктор.

— Просто…

Вера не удержалась и захохотала.

А через секунду они уже хохотали вместе, два наказанных, но живых человека, в синяках и ссадинах. Морщились от боли, поддерживали друг друга и хохотали.

Яцека, покатившего тачку, им удалось догнать только в самом конце улицы.

Улица обрывалась на взлете, дальше были только трава и камни, поднимающиеся высоко вверх по склону до самой траурно-черной кромки. Натоптанная тропа по дуге уводила вправо. Там, над бурым колыханием, рыжели столбики ограды.

Кладбище.

— Фуда? — спросил Виктор.

— Да, — устало кивнул Яцек. — Только давайте вместе.

— Фис ффобьем, — сказал Виктор, берясь за ручку.

По мягкому, зернистому песку тачка шла тяжело, колеса проваливались, и даже втроем им пришлось тянуть ее изо всех сил.

Через спину Яцека Виктор нет-нет да поглядывал на Веру.

Кладбище, видимо, когда-то начинали делать на совесть, но потом забросили. Ажурное металлическое плетение тянулось метров тридцать, а затем, через промежуток входа, покосившись, стояла уже уродливая поделка в две горизонтальных жестяных полосы с криво приваренными вертикальными штырями.

То же было и с могилами.

Если первые имели могильные плиты с надписями и окантовку кирпичом, то последующие казались лишь заросшими травой холмиками.

Несколько могил были почему-то вырыты вне ограды.

— Осторожнее! — крикнула Вера, когда они едва не наехали на одну такую.

Яцек вывернул тачку и упал на землю.

— Я все.

Вера посмотрела на него, потом коснулась руки Виктора:

— Вы поможете мне копать?

— Фа, — сказал Виктор, сморщился, проведя языком по зубам, и повторил четче: — Да. Вы пофа… показывайте.

Мертвеца он кое-как забросил к себе на плечи, и они прошли за ограду на пустой, не раскопанный участок.

Вера подобрала две лопаты, воткнутые у относительно свежей могилы.

— Давайте здесь, — сказала она.

Виктор опустил труп.

Склон незаметно поднимался, трава выше росла гуще, тянулись к небу рыжие головки соцветий. Черно-серые спины камней виделись чужеродными вкраплениями.

Земля поддавалась легко, трава не переплетала ее корнями, они с Верой быстро сняли первый, мягкий, сантиметров в тридцать, слой.

Оглянувшись на Яцека, Виктор заметил, что тот уже не лежит, а сидит, привалившись спиной к ограде.

Эх, ему бы так.

Глубже пошел песок с мелким камнем, лопатой стало орудовать труднее, камень взвизгивал под металлическим лезвием.

Вера ровняла стенки. Виктор выгребал середину. Нагибался, распрямлялся, засевал мелким каменным горохом пространство.

Ему думалось: зачем? Зачем мы хороним мертвых? Они здесь почти не гниют. Желудок, кишечник, наполненные микрофлорой, — да. Остальное усыхает, твердеет.