Сесил Битон - Зеркало моды

«С тетушкой было всегда так весело. Она неизменно смотрела на нас с теплотой и нежностью, которые ее буквально переполняли… Мы вдруг сошлись на том, что обе терпеть не можем гортензии, каковых в Биаррице росло великое множество. Мы решили срезать эти омерзительные розово-синие шапки. Тетя Эухения призналась: «Раньше я бы не осмелилась, но вместе с тобой мы их все истребим». Вооружившись ножницами, дамы поспешили в сад. «Розовые самые отвратительные, – заметила тетя Эухения, срезая головки. – Гляди, насколько лучше, когда от них остаются только зеленые стебли!»

В 1949 году в возрасте 90 лет мадам Эррасурис осознала, что ей стала изменять память. Из благоразумия и некоторого кокетства она не захотела, чтобы друзья и знакомые видели ее в таком состоянии. Решив привести в порядок дела, она стала раздаривать некоторые предметы, в том числе картины Пикассо. Впервые взойдя на борт самолета, отправилась на родину – в Чили. Спустя два года она попала в автомобильную аварию, получила тяжелую травму. Ей более не хотелось жить: здесь, в Чили, с ней никого не было рядом. «90 лет – скверный возраст. Устала жить. С меня хватит». Она отказывалась от еды, полагая, что теперь «Бог поможет мне избавиться от такой жизни». Вскоре мадам Эррасурис скончалась.

Вклад в моду, который внесли эта дама из Чили и ее верный ученик Жан-Мишель Франк, до сих пор не забыт; их идеи разносятся по миру. Сегодняшний успех Мадлен Кастен, предлагающей спартанские интерьеры по огромным ценам, имеет своим истоком принципы, которые проповедовала мадам Эррасурис и которым теперь следуют все антиквары на Левом берегу Сены.

Если у легендарной чилийской дамы и имелся секрет, он был прост: она всегда и во всем была индивидуальностью. В конечном счете изменить моду способен лишь индивидуальный вкус, принадлежащий тому, кто не оглядывается на других. Стало быть, что бы ни приглянулось индивидууму, будь то стремянка или плетеная корзина, он выберет эту вещь от души, она будет отвечать его духовным потребностям, и потому эта стремянка и корзина обретают огромную ценность. Посредством личности человека, делающего выбор, и передается красота; мы, делая выбор, предаем свое внутреннее я, и та самая яркая личность заставляет нас посмотреть на вещи другими глазами – ее глазами. Мы как овцы, следующие за тем, у кого есть вкус, но к этому идеалу вкуса мы даже не можем достаточно приблизиться, поскольку у таких людей вкус и характер иные, нежели у нас, не воспитанные, не привитые.

В истории моды мадам Эррасурис навеки останется образцом яркой индивидуальности. А кроме индивидуальности на самом деле все остальное не так уж важно. Через сто лет ее имя наверняка забудут. Она одна из немногих, кто не был художником в привычном, шаблонном, понимании и потому вошел в историю безымянным, и тем не менее она подлинный художник, поскольку умела сделать выбор и наделить смыслом вещи, без которых невозможно наше бытие.

Модный дом Жанны Пакен был на последнем издыхании. Выдумщик Жан Пату как раз накануне представил в зимней коллекции черно-желтое платье с длинной юбкой – первое за долгие годы. Модницы – те, что могли похвастаться красивыми ногами, – запротестовали: как можно надеть на себя столь невыгодный наряд, прячущий всю красоту. Но полгода спустя новый фасон, «в обтяжку», буквально очаровал дам. Неплохо шли дела и у Молинё: в его ателье выстраивались длинные очереди из самых привилегированных клиентов, желающих заказать не менее 15 штук укороченных повседневных костюмов, называемых «дегаже», либо длинных облегающих вечерних платьев. Теперь на него должна была работать слава Гертруды Лоуренс, заставлявшей наряд «играть». В пижаме в горошек от Молинё она выглядела «божественно»; однако мисс Лоуренс с радостью представляла и других производителей одежды, причем любой. Она была идеальной моделью. Ей достаточно было надеть норковую шубу с серыми фланелевыми брюками – и вот он, новый стиль.

Эдвард Молинё

Поразительно, но сегодня 30-е годы в живописи, моде и во всем остальном воспринимаются едва ли не как самое скучное десятилетие. Мы сразу вспоминаем массивные кованые двери, старинные диваны в Ноул-Хаусе со спинками, отделанными металлом, и резными ручками, за которые крепились на шнурах откидные боковины. Диваны ставили по диагонали, даже если комната была крохотной. В доме в эту эпоху можно было встретить предметы церковного быта, причем часто без разбора использовалось ворованное добро. В выпотрошенных книгах хранили сигареты, из старой нотной бумаги с партитурой «Господи помилуй» клеили абажуры. Дабы всему придать фальшивый налет старины, придумали нехитрое средство – желтый лак.