Сесил Битон - Зеркало моды

Эта гостиная во многом была отражением гораздо более поздних модных веяний: полированное дерево с латунными вставками, грубый хлопок, льняные занавески без подкладки. Мадам Эррасурис делала акцент на великолепии бедного и скромного (полная противоположность тому, что в 20-е годы пропагандировала Шанель), демонстрировала, что и в хлопчатобумажных тканях есть свое очарование. Можно с уверенностью сказать, что она была ярой противницей шелка, не любила предлагаемые флористами оранжерейные цветы, предпочитая им простые садовые. Понятно, что и фаянс ей нравился больше, чем фарфор, а стекло – больше хрусталя. Для наглядности ее манеру обставлять комнаты можно сравнить с интерьерами на картинах Джеймса Уистлера: они, как правило, не загружены, из посуды стоит синий и белый фарфор, на стенах висят гравюры, в углу иногда виднеется японская ширма. Без сомнения, ее вкус во многом воспитан Англией, где она прожила значительную часть жизни, он более традиционен, чем вкусы, бытовавшие в ее время. Она повлияла на очень многих современников из мира искусства, но масштаб ее вклада становится очевиден для большинства только теперь. Эухении Эррасурис было противно все, что по определению неизменно: «Если дом не меняется, – говорила она, – он мертв. Отсюда необходимость постоянно менять или хотя бы переставлять мебель. В этом постоянном обновлении и есть красота и сила моды. В доме, где все застыло, глаз устает каждый день видеть одно и то же и в конечном счете перестает вообще что-либо видеть».

Поэтому Эухения Эррасурис так любила выменивать вещи у своих друзей. Однажды в испанской гостинице ей попалось кресло-бержер XVIII века. Она приехала домой взволнованная: «В целом мире нет кресла красивее! – восклицала она. – Ради этого бержера я непременно что-нибудь продам: я ведь уже стара, а как было бы хорошо поставить его у окна и, возможно, в последний раз полюбоваться видом». Она вернулась в гостиницу, прихватив с собой внучатую племянницу и ее мужа. «Бержер» оказался изящным и простым с виду креслом, выкрашенным в белый цвет. «Мне не нравится материал, – изрекла наконец мадам Эррасурис. – Надо поискать что-нибудь синее. Я непременно на что-нибудь выменяю это кресло». «Что ты, – воскликнули в один голос родные, – мы его тебе купим!»

Последовали всеобщая радость, объятия, поцелуи. Кресло застелили сине-белой тканью и поставили у окна. Месяц спустя племянница заглянула на чай и «бержера» не обнаружила. «Мне опять захотелось сделать перестановку, я не удержалась, – смущенно пояснила хозяйка. – Я нашла другое кресло, лучше, а это продала Эмилио Терри».

Мадам Эррасурис оставалась верна своим принципам и проводила перестановки все время. Ей, как мало кому другому (пожалуй, еще художнику Дриану), было точно известно, куда и что надлежит поставить. Наметанным глазом она могла оценить пропорции и без труда, руководствуясь только чутьем, определяла, не слишком ли низко или, наоборот, не слишком ли высоко подвешена люстра. Кроме того, мадам Эррасурис верила в магическую силу простоты и распространяла этот принцип на все, включая крючки и выдвижные ящики. «Дом, где за кухней следят меньше, чем за гостиной, – говорила она, – где на комоде скапливаются груды старья, никогда не будет красив. Расставайтесь с вещами регулярно, без сожаления: только выбрасывая, можно добиться изящества».

Ни на стенах, ни на столиках у нее не было ни одной фотографии или миниатюры; место для них она отвела в выдвижных ящиках комода; именно там были сосредоточены дорогие и памятные вещи, собранные ею в течение бурной и богатой событиями жизни, и среди них – фоторепродукция ее портрета кисти Сарджента: он нарисовал ее еще в молодости, только прибывшую из Чили – барышню с растрепанными, как у вороненка, волосами и маленьким носиком-клювом. Женщина одаренная, мадам Эррасурис, однако, профессиональным декоратором не стала – на ее совет могли рассчитывать лишь друзья и близкие, такие как супруги Жокур, племянница – мадам Лопес-Уилшоу и племянник – Тони Гандарильяс.

С этим близким кругом она также делилась своими воззрениями на одежду. Однажды Патрисия Лопес-Уилшоу, которую по праву считали одной из первых модниц Парижа, пришла к ней в желтом плаще и маленькой черной шляпке с желтым бантом. «Бант сюда не подходит, – запротестовала Эухения, – одеваться надобно в один цвет или во все цвета сразу, а повторять цвета недопустимо. Даже смешивать можно, а вот повторять – никогда. Чулки тоже не годятся: они слишком толстые. Покупать надо только самое лучшее, лучшего на свете качества, искать и находить».