Эдуард Лимонов - Смрт

– И́демо? – Я встаю. Я дал себе слово, что лучше упаду прямо на тропе, когда струйка воздуха, проникающая в легкие, станет настолько тонкой, что уже не сможет обеспечить воздухом мои движения.

– И́демо! – отвечает Драгана.

Мальчик-циркуль уже не остругивает палку.

Он ее выбросил. Он просто вертит ножом. Он прячет нож. Мы шагаем за ним. Я опять вооружаюсь Че Геварой, то есть пытаюсь представить его на тропе впереди меня, сразу за отроком-проводником. Проводник ведет мула за повод, а бледный, как таблетка аспирина, Че сидит в седле, как Иисус Христос, лицом к хвосту мула и ко мне… Как Иисус Христос, потому что, издеваясь, Христа посадили на осла лицом к хвосту. Издевательство, ибо мул гадит на ходу, вокруг вегетарианского дерьма мухи, и оводы, и запах. Чтобы унизить, лицом к хвосту.

Астма потому крайне неприятная болезнь, что удушье – одно из самых неприятных болезненных состояний. Удар ножом неприятен, но если не поражены внутренние органы, то боли почти нет. Удушье, когда пузырьки воздуха в недостаточном количестве садятся на легкие, лишает воздуха весь организм, в первую очередь кровь. Бескислородная кровь омывает сосуды мозга как тяжелая вода. Ты весь гудишь, как раскаленный аппарат. Умереть от удушья – это умереть в чудовищных мучениях. Хуже этого, видимо, только пытка, когда с тебя с живого сдирают кожу.

Увидев нас сверху из своего орлиного гнезда, к нам спустились бойцы с форпоста. Они похватали наши рюкзаки, Драганы и мой в первую очередь. И убежали вверх. Но и без груза воздуха в моих легких ведь не прибавилось, я уже еле шел. Тем более что тропа кончилась и нужно было идти вверх, перескакивая с камня на камень. В конце концов все они ушли вверх. А ко мне, легко прыгая в стороны и вниз, спустился пацан-проводник. Он поглядел, как я тяжело взбираюсь, и решил подбодрить меня:

– Метров пятьдесят осталось, рус. Там бойцы уже чашу дружбы наполнили. Ты сможешь. Еще чуть-чуть.

Меня так изумила сентиментальность несгибаемого повстанца, что я даже улыбнулся. Он теперь пошел рядом со мной вверх, терпеливо ожидая меня.

– Это потому, что ты устал, или ты старый? – спросил он меня.

– Ни то ни другое. Это потому, что приступ астмы. Ты не говори никому.

– Не скажу, – обещал он. – А что такое астма?

– Это болезнь, когда задыхаешься. Астма была у Че Гевары.

– О, у Че Гевары! – с уважением повторил он. Подумал, очевидно, что у Че Гевары не могло быть ничего не великого. Даже астма.

Наверху они заставили меня пить с ними вино из кастрюльки. Вино было холодным, потому что спрятано было в камнях и находилось там долгое время. «Будь здоров, рус!» – сказала мне Драгана. И улыбнулась. И я здоров до сих пор. Это был последний приступ.

Мы стояли у входа в казарму. Обычным составом: я, Славко и солдат Йокич. Был день очередного кратковременного перемирия. Нам сказали, что это будет наш выходной день. Было скучно. Мы уже сунулись было в столовую, там опять готовили ужасающе кислую тушеную капусту, от которой сводит скулы, с обрезками жира. Солдаты уговаривали меня напроситься в Смильчич, уговорить полковника Шкорича, чтобы он послал меня туда, там ни хорваты, ни сербы не соблюдают перемирия, а кроме того, капитан, аргументировали они свое предложение, в Смильчиче лучший во всей Книнской Краине повар, он работал до войны в отеле «Славия». «Ах, как он готовит! Что ж, опять есть эту гнусную кислятину в казарме? Шкорич не откажет вам, капитан!»

– Ну как он может хорошо готовить на передовой?! – возразил я. – Там же нет всех нужных продуктов, это не Белград!

– Ну это не совсем передовая, – сказал Йокич. – Там помещается штаб Западного фронта. На передовую разве что в бидонах привезут рассольник. А чаще всего сухой паек. Капитан, попросите Шкорича, чтоб оформил дозволу.

Шкорич был лысый, пенсионного возраста, 64-летний полковник. Бледный, худощавой комплекции, хорошо образованный и склонный к философичности. Я был прикреплен к нему. Официально он исполнял должность начальника штаба.

– Так как, капитан, в Смильчич?

Капитаном они меня называли всякий раз, когда чего-нибудь от меня хотели. Чтобы умаслить. Так как знали, что мне нравится это обращение. Я уже объяснял, что в той комнате в казарме, где меня поселили, до меня жил капитан, и на двери, хотя он погиб, так и висел клочок бумаги с его фамилией: «Капитан Радкович». Я почему-то не снял бумагу, и солдаты стали называть меня «капитан», без тени иронии впрочем.