Эдуард Лимонов - Смрт

Вцепившись в старуху на костылях, с отекшими ногами, Радмила, не спрашивая меня, завела разговор.

– Старая женщина, вы откуда бежали? Я Рад-мила Мохович, переводчик русского писца, – указала она на меня.

– Из-под города Сисак в Кроатии. – Старуха переступила костылями, сморщилась и вдруг заплакала. – Что же вы, русы, нас бросили?!

– Ельцин – усташа! – убежденно сказал старый, засушенный, как старое корявое дерево, крестьянин в кепке.

Это утверждение мне позже пришлось слышать в различных частях Сербии. «Усташи» – это название хорватской террористической организации 1930-х годов. Усташи убили югославского короля Александра в 1934 году, он был серб из рода Карагеоргиевичей. В 1941-м с помощью германцев глава усташей Анте Павелич стал вождем независимого хорватского государства. Во время войны усташи уничтожили полтора миллиона сербов. «Усташа» – это в устах серба чуть хуже дьявола.

– Ельцин – усташа! Почему вы не уберете Ельцина? – сказала сквозь рыдания старуха на костылях.

– Россия должна нам помочь! Вы же сильнее всех. – Эти слова принадлежали девочке-подростку в жалкой какой-то курточке розового цвета. Дальше я ее не рассмотрел, потому что толпа постоянно плескалась вокруг меня, как море. Я едва успевал выхватывать взглядом лица обращающихся ко мне.

– Рус, у вас, русов, есть атомна бомба. Почему вы не остановите убийство сербов? Мы же братья, наши народы – православны!

– Писец, напиши, как мы живем. Нашему правительству мы тоже не нужны. Мы хотим вернуться домой.

– Наши дома захвачены!

– Пойдем, рус, я покажу тебе, как я живу, – сказал крестьянин в кепке, с лицом старого дерева. Он схватил меня за руку.

Я пошел. Честно говоря, проклиная общительность Радмилы. Она пошла со мной. Лицо у нее было виноватое.

Лифт в отеле не функционировал. В холле были в беспорядке навалены какие-то тюки. Несмотря на раскрытые стеклянные двери, в холле несвеже пахло мочой и… распаренным зерном, вероятнее всего, где-то в глубинах варила свою кашу столовая. По мере подымания по лестницам запах бедных и несчастных людей все усиливался. Я верю в то, что поры несчастных людей выделяют некие испарения неудовольствия, страха и несчастья, извергаемые телами людей в беде. Одежда несчастных может быть чиста, они могут даже не иметь еды в помещениях, где содержатся (питаться где-то вне помещений, в кантинах), однако запах остается, даже если принимать душ ежедневно, он будет. Я потом проверил свою теорию через десяток лет в тюрьмах и лагере. В лагере нас, заключенных, заставляли ежедневно убирать жилые помещения, в баню нас водили регулярно, и там же стирали белье, однако запах несчастья не исчезал…

Лицо старого дерева сморщилось.

– Здесь, – выдавил шамкающий рот.

Он открыл дверь. Прямо от двери пол был заложен матрацами. Часть матрацев пустовала, на большей части сидели и лежали беженцы. Старухи худые в черных платьях и светлых платочках, старухи одутловатые, с болезненно толстыми ногами. Между матрацами копошились совсем маленькие дети. Все они настороженно посмотрели на нас.

– Это русский писец. Он приехал написать о вас.

– Пусть напишет. – Женщина помоложе, лет под пятьдесят, пробралась к нам между матрацами. – А еще лучше пусть сфотографирует, как мы живем. Наше убожество. У тебя есть фотоаппарат, рус?

– Есть. – Я вынул из кармана бушлата «мыльницу».

– Я не хочу фотографию… Не хочу! – заныл мальчик лет пяти, сидевший на матраце. Он был одет в бледно-зеленый комбинезон, запачканный на пузе и по обшлагам.

– Ма-а-а! – закричал малыш в самом дальнем углу.

К нему метнулась с горшком та самая женщина, которая только что пробралась ко мне. Она стащила с малыша штаны и усадила его на горшок. При этом она что-то бурчала, по-видимому, ей было неловко передо мной.

– Садитесь сюда! – Человек с лицом дерева в кепочке показал мне на подоконник, к которому он приставил стул. – Здесь был стол, но мы его вынесли, чтобы было больше места. Здесь вам удобнее будет записывать.

Я обреченно прошел к подоконнику. Хотел снять обувь, чтобы не наступать на их ложа, но они запротестовали и провели меня по краю матрацев.

– Меня зовут Зоран. Зоран Зорич, – представился наконец старик в кепке. Я вынул блокнот…

Я, конечно, мог сослаться на занятость и уйти. Я знал, что никуда не смогу обратиться со своими записями и фотографиями. Что газеты их не возьмут, так как газеты не интересуют индивидуальные человеческие судьбы. Не потому, что редактора – люди черствые, а потому, что читатели – люди черствые и читать в сотый раз о несчастьях беженцев они не хотят. Часть читателей – сами беженцы. Не возьмет мои записи с фамилиями беженцев и пересказом их несчастий правительство России и тем более правительство Франции. А если я пойду к комиссарам по правам человека, то комиссары, вздохнув, возьмут мои листки и фотографии, по-дружески предупредив меня, что надежа на то, что по их делам будут предприняты какие-то действия, равна нулю. Но я не мог лишить беженцев случайной надежды, и потому целых четыре часа я занимался безумной работой: выслушивал, записывал, фотографировал. Кто, откуда, кто из семьи погиб (застрелен, замучен, заколот, повешен), кто изнасилован, кто изгнан. За четыре часа у меня был в наличии мартиролог, которому бы позавидовали все четыре евангелиста: Марк, Лука, Матфей и Иоанн.