Терри Пратчетт - Опечатки

Но главный факт остался фактом. Орангутанам нужен лес. Людям он тоже нужен – и сам лес, и то, что остается на его месте. Не нужно быть пессимистом, чтобы задуматься, выживут ли виды в дикой природе. Тут поле, там плантация… и вот обезьянам уже негде жить, кроме как в заповеднике. Примерно в этот момент нам понадобится чудо.

За последние десять лет погибла примерно половина. Еще через десять лет, если не случится чудо, их можно будет найти только в зоопарках и парочке заповедников. Я говорю о наших родственниках. Их осталось всего пятнадцать тысяч. Столько же, сколько фанатов у третьеразрядной футбольной команды.

Забудьте всю эту ерунду насчет совпадения ДНК. Это ничего не значит. Наш геном во многом совпадает с крысиным, да и с золотыми рыбками у нас больше общего, чем вы думаете. Орангутаны похожи на нас. Они умные. У них есть воображение. Они думают и решают сложные проблемы. У них есть личности. Они умеют врать. Просто их предки остались на деревьях, а наши слезли посмотреть, как там внизу.

Мы возвращаемся к деревьям. Возвращаемся с бензопилами. Несколько лет назад я знал, что орангутаны – это такие грустные обезьяны, которые сидят, надев на голову картонную коробку, в дальнем углу обезьянника. А потом, в одной из первых книг о Плоском мире, появился библиотекарь-орангутан. Мне показалось, что это будет интересно. Чтобы его придумать, у меня ушло пятнадцать секунд. Извините, но это правда.

В этом не было высшего смысла или большой любви. Я просто пошутил. Библиотекарь мог бы стать и трубкозубом.

Книги стали невероятно популярны, библиотекарь покорил читателей, один библиотекарь поблагодарил меня за подъем престижа профессии, и разные организации стали платить мне деньги за разговоры. Это меня смущало, пока я не услышал о Фонде спасения орангутанов. Я позвонил им. Спросил:

– Мне дают кучу денег, они вам не нужны?

– Неплохо бы, – осторожно ответили мне.

Потом всё стало серьезно. Я стал членом правления. Я сидел на собраниях в Лондоне, впадая то в гнев, то в отчаяние. Иногда мне хотелось порезать себе вены, но чаще всё-таки хотелось порезать их кому-то другому.

Фонд поддерживает работу доктора Бируте Галдикас в лагере Лики в Танджунгпутинге. Она провела тридцать лет, изучая орангутанов в дикой природе, но ей всё больше приходилось работать над сохранением предмета изучения. Когда я побывал в ее лагере шесть лет назад и снял там маленький фильм, там всё еще царил оптимизм. Было ощущение, что мосты наведены и контакты налажены, оставалась надежда найти какой-то разумный способ сосуществования людей и обезьян.

У меня есть проблема, типичная для старых журналистов. Иногда я отключаюсь и впадаю в своеобразный режим записи. Тогда я просто всё записываю, и в голове у меня создается целый фильм, как будто при записывании факты становятся реальностью.

Я помню каждое драгоценное мгновение своего визита. Я совершенно уверен, что трубкозубы не вызвали бы у меня таких чувств. Я помню, что у орангутанов глаза, как у людей (а у кошек и собак совсем другие), помню, как они берут мыло и моются в реке, помню, что моторку приходилось ставить на якорь посреди реки, потому что один молодой самец заинтересовался и научился заводить двигатель. Я помню нежное прикосновение руки, которая могла бы сломать любую мою кость.

И я помню, что, когда я уезжал с Борнео, по реке Секоньер сплавляли бесконечные бревна, а в воздухе пахло дымом.

Всё стало только хуже. Орангутаны вымирают, потому что люди убивают тропические леса Индонезии.

Больше половины дерева, которое поступает к нам с Борнео и Суматры, свалено незаконно. Даже национальные парки не охраняются. Несколько недель назад браконьеры разгромили штаб-квартиру национального парка Танджунгпутинг. Если вы большой, сильный и платите нужным людям, то можете творить что угодно. Жадность и коррупция решают.

Как говорят на Борнео: «Это незаконно, но официально».

Да, были и кое-какие успехи. Они достигнуты долгими терпеливыми переговорами, похожими на чечетку в зыбучих песках. Снимаю шляпу перед людьми, которые это делают.

После моей поездки туда орангутаны продолжили вымирать, несмотря на все усилия. Я надеялся, что новое индонезийское правительство переломит тенденцию, но ничто в Индонезии не делается просто.

Люди вроде меня, далеко не такие терпеливые, не понимают, как можно называть национальные парки заповедниками, если это просто еще один источник леса.