Эми Липтрот - Выгон

Я вспоминаю обо всем, что потеряла: компас; ноутбук, который у меня украли; две туфли: одна утонула в канале, другая выпала, когда я ехала в машине с открытой дверью; бойфренд. А потом принимаюсь думать о том, что принесло мне море: рыболовная лодка, тюлень, серая амбра. Да, все эти находки были потрепанными и неприкаянными, но не всегда бесполезными. У каждой из них была своя история.

Как-то утром в воскресенье, когда я была на Папее, на пляже Норт-Рональдсея обнаружили крайне необычное для этих краев животное – моржа. Эти огромные морские твари, североатлантические моржи, чаще встречаются в Гренландии и северной Норвегии; на Оркни ни одного не видели с 1986 года. Все без исключения жители острова идут на берег посмотреть на моржа, огромного, с клыками, любезно позирующего на пляже, а любители дикой природы и фотографы в ажиотаже бронируют места на первый же доступный самолет. К ночи морж забрался обратно в воду и поплыл на север. И через несколько дней его обнаружили на норвежском побережье. Это точно был он, судя по характерным отметинам.

Гуляя по пляжу в поисках всяких интересных вещей, я привыкла замечать среди гальки, в лужицах среди камней или в песке всё хоть сколько-то необычное. Чаще всего оказывается, что это кусочек пластика, бутылка, вьетнамка, пакет из-под чипсов 1993 года, обломки ящика для рыбы. Подобного мусора так много и разлагается он столь плохо, что представляет серьезную угрозу для птиц и морской живности. Однако само понятие «мусор» субъективно. Например, Анна делает украшения из осколков стекла, которые стали гладкими под воздействием морских волн, а я сжигаю плавник в камине.

Сегодня кое-что в водорослях привлекает мое внимание. Я достаю оттуда крошечную – она бы поместилась в спичечный коробок – фарфоровую статуэтку без головы, рук и ног. Жутковатая находка. Мою ее в лужице. Она белая и обнаженная, с выдающимися животиком и задом.

В 1868 году во время шторма корабль под названием «Лессинг», направляющийся из немецкого города Бремерхафена в Нью-Йорк, налетел на скалы в заливе Клаверс на Фэр-Айле. Местные жители вытащили на берег всех пассажиров – четыреста шестьдесят пять эмигрантов, надеявшихся на новую жизнь в Америке. С ними всё было благополучно, но вот сам корабль разбился, а груз, включая фарфоровых кукол, затонул. Статуэтка с этого корабля, которая хранится в музее Шетландов, удивительно похожа на мою находку.

Мне нравится думать, что моя статуэтка, которую я теперь храню в кармане вместе с Уэстрейской Женой, именно с этого корабля. Наверное, она долгие годы лежала на дне моря, но вот всё сложилось идеальным образом: и должное количество времени прошло, и шторм разразился, и ветры подули с востока, и прибой начался, – и вот я нашла ее именно здесь, на Папее, зимой.

Замкнутый круг. Выброшенные в море вещи возвращаются к нам: детали разбитой машины обязательно вынесет на берег. Но океан ниже суши, так что всё это в итоге опять вернется в воду. Интересно, могу ли я найти на оркнейском побережье туфлю, которую потеряла в лондонском канале? Мое время на Папее подходит к концу, и я будто освободилась от всех оков и просто плыву по течению, как медуза. Интересно, что же дальше? Я делаю шаг назад и жду, пока неожиданные сюрпризы вынесет к моим ногам.

Я задерживала дыхание. Я скрежетала зубами. Я каждый день гуляла по побережью, ожидая, когда наконец смогу расслабиться. Трогаю языком зуб, от которого откололся кусочек, когда я открывала пивные бутылки. Он уже стал более гладким, но скол останется навсегда. Тру шрам на затылке. Бывает, поздно ночью я всё еще думаю о своем бывшем парне и том, что я не смогла измениться вовремя и не успела спасти наши отношения. Он теперь живет в Америке с новой девушкой. Слышала, у них ребенок.

Мне то и дело говорят, что я выгляжу хорошо, но ночами, оставшись одна, я всё еще чувствую, что мое сердце – открытая рана. Интересно, затихнет ли боль хоть когда-то? Я не могу сгладить линию разлома. В такие времена выход видится в алкоголе. «Стать трезвой» – это не однократное решение, после которого всё идет отлично: это продолжающийся медленный процесс перенастройки, с постоянными откатами, колебаниями и соблазнами.

Как-то утром после тяжелой ночи, гуляя по восточной части Папея, я нахожу среди камней пластиковую бутылку. Поднимаю ее. Оказывается, это финская водка, ее привезли сюда из Скандинавии, и на дне еще осталось немного жидкости, примерно на одну стопку. Открываю ее и делаю глубокий вдох. Ощущаю резкий запах подростковых вечеринок, пластиковых стаканчиков на дискотеках в темных помещениях, вспоминаю, как когда-то приканчивала такие бутылки, гуляя по узким улочкам. И где-то глубоко внутри возникает сильный порыв допить эту водку, смешанную с морской водой и слюной моряка. Иногда я думаю, как забавно было бы решить: «Да и хуй с ним, хуй со всем этим». Когда я слышу, что кто-то «спился до смерти», какой-то части моей личности эта идея кажется привлекательной. Ведь они сделали это по своей воле, они были свободны. У меня голова кружится от запаха водки. Мне кажется, это просто какой-то идеальный знак, это глоток забытья, который мне прислали с моря.