Николай Лесков - Статьи

Как теперь пойдет вне столицы “Кремуций Корд”? Мы желаем ему большого успеха. У кого есть Тацит и “Римские женщины”, тот, конечно, приобретет и новую историческую трагедию; но желательно бы видеть ее и в таких руках, которые не переворачивали листков тацитовой летописи или книги Кудрявцева. Тяжеловатость слога не отнимает главного достоинства книги г. Костомарова. Как притча в лицах, воспроизведенных из печальнейшей эпохи самопорабощения могучего народа, она близка и понятна каждому, и мы каждому советуем читать “Кремуция Корда”.

У нас есть люди, отрицающие историческую необходимость событий, еще более людей, вовсе не помышляющих о живой связи событий. Автор “Писем об изучении природы” говорил, что “все на свете причинно, последовательно и условно”; основательная вполне мысль эта затвержена очень многими, но усвоена в очень тесном смысле. Теснота рамки, в которую поставлено это положение, не дозволяет видеть последовательности в явлении Тиверия, Калигулы, Клавдия и Нерона. Она же не дозволяет понимать и условности, под влиянием которой Кремуций Корд оправдывал поступок “последнего из римлян”, от какого он удержал человека, готового доказать, что и “Тиверий не бессмертен”. Когда нация, забыв свои гражданские права, спокойно приемлет законы, составляемые сенатом в угоду властителю, а “отцы отечества” разыгрывают комедию суда, тогда отчего же цезарям не играть в милосердие? Кремуций Корд знал бесполезность жертв, приносимых среди “подлеющего Рима”. Он знал, что в этом Риме уже невозможен Кассий, что Кассию нечего было делать в Риме, и “отцы отечества” засудили бы “последнего из римлян”, если бы не для Тиверия, то для Сеяна. Смерть тиранов бесполезна там, где почва и воздух им благоприятствуют. Они родятся как грибы в дождливое лето.

Безобразные явления в жизни народов не скалываются метким ударом кинжала. Воду потока не очистишь, если русло постоянно снабжает его своею грязью. Нужно всякое дело начинать сначала и вести последовательно. Это, может быть, не эффектно и не так быстро, но зато крепко и верно, да и не так уж медленно, как воображают люди, крещеные в горячей воде. Не для себя же, в самом деле, хлопочет истинный сын отчизны. Потомства нет для Сеяна и “отцов отечества”; они смеются над потомством и живут для одного своего мамона; но люди чести и добра, как Кремуций Корд, не могут не ценить суда потомства и никого не пошлют удостоверяться в том, что цезарь не бессмертен. Они понимают, что нужна не смерть цезаря, оподляющего склонное к подлостям общество, а нужно одухотворение этого общества и возрождение к новой жизни. В душе людей, жаждущих этого святого процесса, нет места для безумных порывов, за которыми неизбежно утомительное semper idem, [19] Все то же (Лат.) ибо общество не может снять с себя привычек рабства, как снимает сорочку. Человек же, взросший

к чему хорошему способен? Такой человек неспособен даже согласиться, что каждая мать, учащая сына или дочь не тому, чему научают развратные Мессалины или себялюбивые Агриппины-младшие, приносит своему отечеству больше пользы, чем люди, режущие тиранов. Потомство преклонится перед памятью матери, о сыне которой говорят, что “золото он презирает, милостей он не ищет”, и народу, в среде которого будут такие матери, ни один цезарь не скажет: “Подлейте! подлейте! Римляне — народ, жадный к рабству!”

Очень многие из наших старого закала помещиков находятся вне себя от раздражения на бездействие мировых посредников, на произвол поступков, которые они себе позволяют, и на пристрастность, с которою они находят для себя приятным, в иных местах, всегда и во всем обвинять лишь землевладельцев и оправдывать крестьян, которые, видя себе во многом поноровку, угрожают общественному благу нарушением спокойствия до такой степени, что без высылки для усмирения их вόйска и без строгих экзекуций никак нельзя обойтись для восстановления тишины и мира.

Нам в эту минуту попались под руку протоколы романово-борисоглебского мирового съезда. Там идет тоже речь о возмутительных и бессовестных поступках крестьян против барина, так еще недавно имевшего над ними неограниченную, страшную власть карать и миловать по собственному благоизволению. Помещик Тихменев жаловался на крестьянина Петра Антонова и обвинял его в самовольной порубке леса. Хорошо, что мировой съезд не поверил “барину” на слово, а поручил мировому посреднику произвесть дознание и, согласно с ним, постановить законное решение. По произведении строгого исследования, открылось, что Петр Антонов действительно произвел в барском лесу самовольную порубку; но что тут из мухи сделали слона, дело раздули в гору, между тем как Антонов тем только и провинился, что без спроса срубил себе одну еловую слегу. Слегу эту оценили всего в пять копеек серебром. Посредник, конечно, предписал волостному правлению взыскать эти пять копеек с самовольного порубщика; но дело в том, в какой степени прилично обременять такими дрязгами мировые учреждения, преднамеренно искажать истину и желчно чернить крестьян там, где они заслуживают полного сожаления и где они ведут себя в отношении к помещикам с тактом и достоинством, доказывающими, что они вполне достойны свободы, вполне созрели для того, чтоб идти к дальнейшему, не стесняемому уже никакими несчастными обстоятельствами развитию.