Николай Лесков - Статьи

Ужасный, страшный вид представляет этот злодей цезарь, терзающий Рим и издевающийся над его нравственною порчею. Он стравливает доносчиков, и палачи секут друг друга во славу цезаря. “Надобно, — говорит он Сеяну, — проучить доносчиков, чтобы они были умнее и осторожнее; пусть думают, что мы к ним еще строже, чем к другим”, и народу объясняют, что закон de laesa majestatis [18] О государственной измене (Лат.) установлен не с целью умножения, а с целью уменьшения доносов. “Император желает, говорят ему, чтобы добрые граждане жили спокойно, вкушая плоды трудов своих, не обеспокоиваемые клеветами”, и император в самом деле остается до некоторой степени в стороне. У него есть помойная яма, в которую он сваливает все свои нравственные нечистоты. Эта смердящая яма — римский сенат. Зачем цезарю показывать народу свое безобразие, когда его время выработало “отцов отечества”, осуждающих зараз и Корда, отрекающегося с высокими лицами рассуждать об истории, и именитых доносчиков, не умевших скрыть своей почетной миссии. У Тиверия одна цель — оподлять народ, чтобы крепче вбивать кол своего самовластия; у сената одна мысль — творить волю цезаря и ждать от него милостей. Тиверий знает, что его сила заключается в нравственном бессилии общества, и он преследует все, что духовно, сильно и нравственно, а оподлевший Рим преследует не то, что вредно самому ему, а что неугодно цезарю. Кто же мерзее: цезарь или Рим? Тот ли, кто губит других для себя, или те, кто губит себя и других для удовольствия общего палача?

Дерзость цезаря разрослась до размеров поразительных, хотя и не редких даже в новой истории. “Этот Кремуций Корд должен погибнуть”, — говорит он своему кабинетному человеку, гнусному Сеяну. Хотите знать, за что должен погибнуть Корд? Не за то же, в самом деле, что он назвал Кассия “последним из римлян”! Нет, это только предлог сенату для осуждения историка, а истинная причина вот где: “Его бескорыстие, — говорит цезарь, — его неохота пользоваться нашими милостями показывают в нем благородную душу; если таких будет много, — наша власть не тверда. Как он опирается на закон! Ты ему говоришь о моей воле, а он твердит о законе! Таких историков, как Кремуций Корд, мы уважаем, но они нам не нужны. Нам нужны историки, которые хвалили бы то, что нам нравится, порицали бы то, чего мы не любим; историки, которые бы за горсть монет, за ласковый взгляд сильного человека переворачивали наизнанку, даже сочиняли небывалое… Чем привлечешь Кремуция Корда? Золото — он презирает, милостей — он не ищет. О, это человек республики! Это — опасный человек!.. Предать его суду!..” Но цезарь еще не забыл, что для осуждения нужен закон. Вопрос этот встает в его памяти, но не останавливает его. Он не ждет законной оппозиции и потому не уважает закона. “Что за беда, что нет закона?” — рассуждает он далее. “Разве нельзя толковать закона в разные стороны? Да что, в самом деле, они так ссылаются на закон? Я покажу им, что уважаю закон только потому, что мне так хочется; закон — для слабых тварей, а для цезаря — нет иного закона, кроме его собственного произвола… А каковы доносчики?.. Все достойны одного жребия!.. О, Рим, Рим! О, народ, жадный к рабству, как игрок к деньгам, как сладострастный к женщине! Ты сам подаешь на себя бич! Я бью тебя — и уверяю, что люблю тебя; я запрягаю тебя — и уверяю, что я хранитель твоего спокойствия! Подлейте, подлейте, римляне, — утешайте презирающего вас Тиверия!!”

Нужно ли досказывать? Всякому ясно должно быть, чтό выходит из уст судей, среди которых вырастают Тиверии. Кремуций вперед ручается, что они “для вида призовут его к оправданию и потом все-таки погубят”. Он не ошибся. Сенат принял на себя еще одно подлое дело. И Кремуций, и доносчики осуждены, осужден и старший Вибий по доносу родного сына. Цезарь только милует. Он полагает отеческое наказание: “Корд идет в тюрьму на бессрочное время”. Помойная яма еще не наполнилась до краев — и Корд морит себя голодом, чтоб не видеть больше ни гнусного цезаря, ни подлого Рима с его “отцами отечества”, пишущими законы во вкусе цезаря.

Кремуций сходит со сцены, сочинения его сожигаются; два, три голоса втихомолку о нем жалеют, а “отцы отечества” замышляют доносы друг на друга. “Подлейте, подлейте, римляне, и утешайте презирающего вас Тиверия!!”

После исторических характеристик, составленных по Тациту покойным профессором Кудрявцевым, на русском языке издана самая летопись Тацита в переводе Алексея Кронеберга, и, наконец, появился “Кремуций Корд” г. Костомарова. Известно, что “Римские женщины” Кудрявцева просвещенным кружочком России были приняты с живым восторгом; летопись Тацита встречена тоже неравнодушно, но гораздо меньшим кружком. Тут виновато слово “летопись”, которого пугались наши читатели, приученные “ко всему такому легонькому”; не будь этого ужасающего слова, Тацит в русском переводе имел бы несравненно больший круг читателей.