Виктор Ротов - Ближе к истине

Этот мир разрушения личности проходит в рассказе краем. Он надвигается на старшее поколение, словно черная грозовая туча. Вот — вот ударит молния, и на них обрушатся потоки неумолимой силы, разрушающей, сметающей все и вся на своем пуги.

Эта предгрозовая жуть заставляет душу старшего поколения сжиматься. Но странно — нет чувства безысходности! Что это? Это искусство правды. И автор, и читатель отлично понимают, что не вся молодежь такая, как Веронка и Юрек со своими дружками. Что страхи стар

шего поколения перед молодым одинаковы есть и были во все века. А жизнь не исчезает, продолжается. Понимание этого и вселяет надежду на будущее. Где‑то за краем черной грозовой тучи мы видим, мы знаем — есть бескрайнее безоблачное небо, где светит солнце и струится жизнь.

В этом, мне кажется, и заключена глубинная логика рассказа. Лично я так его воспринимаю.

Ну а как автор добивается такого воздействия? Какими такими средствами, которые то «сражают» меня, то «воскрешают», словно мертвая и живая вода. Первое и главное средство — это доскональное знание того, о чем пишет. Это обязательное свойство всех выдающихся писателей. Именно знание материала вкладывает им в руки виртуозное владение деталью.

Когда я читаю, что герой рассказа идет железнодорожной насыпью, «порой задремывая» на ходу, как это бывало на марше на войне, я верю, что действительно идет солдат — фронтовик. Потому что во время наступления наших были такие длинные марш — броски без привалов, что у солдата другого выхода не было, как подремать на ходу. И когда он думает о том, что остался один (все родные погибли. — В. Р.), как «веточка с погубленного дерева», то дает как бы себе приказ: «Живи, коли погибал на фронте, да не погиб». И ничего, что пацан стащил у него заветный сидор и новые сапоги. Был бы жив! Заживет — наживет. Я верю всей душой, что этот человек и есть «соль земли». Когда Мария в порыве страсти обнимает его, и ласкает, и думает, что вогнала его в пот, а это сукровица на спине от гноящихся, незаживших еще ран, я верю, что это по — настоящему счастливые люди. И только о настоящих счастливчиках можно сказать, что они жили в этой башне, «ближе к небу, чем к земле».

А как он потом работал, чтобы вырвать из этой «скворечни» «своих девочек». «Он только работал, работал, и спина его сделалась сутулой».

И что же? Он вырвал из «скворечни» «своих девочек». Получил, наконец, квартиру. Но что это за убожество? Когда Мария умерла и г роб с ее телом выносили, то на лестничной площадке его пришлось поднимать торчком, «… от чего Мария, убранная цветами, качаясь, как бы благодарно кланялась: спасибо вам всем… спасибо…»

медленно, а сама жизнь прошла на удивление быстро». У него появились «глубокие морщины, взявшие в скобки его бледные, тонкие губы…»

Была у него и вторая жена — грубая, неряшливая женщина, у которой даже редкие ласковые слова были такими же, как ее заношенные и грязные халаты…» Выросшая дочь оказалось ко всему равнодушной. Когда‑то живые глаза ее «теперь вспыхивали синим пламенем только изредка — при виде денег, что он ей давал». А когда она после нескольких неудачных замужеств и долгого пребывания в неизвестности прикатила к родительскому дому с мулатом генералом, «стародавние жительницы дома с изумлением признали в богатой важной даме с далеко выдвину той вперед большой, как прилавок магазина, грудыо давно исчезнувшую дочку столяра Яновского Веронку…»

Эта грудь, большая, «как прилавок магазина», довершает образ беспутной дочери несчастного Здислава.

И совершенно потрясают заключительные черты мятежного внука Юрека, принесшего домой в свертке тот самый немецкий «шмайсер», который припрятал когда‑то Здислав в башне в 1945 году. «И опять — через сколько лет‑то — этой терпеливой автоматической машинке, готовой выплевывать из себя смерть, дано узнать тепло напрягшихся человеческих ладоней. Как собака любит руки своего хозяина, так это холодное и совершенное по заложенным в него возможностям железо любит уверенные руки стрелка, вжимается в них с той же собачьей преданностью. Дайте мне эти руки, возьмите меня! Возьмите, я готов!

Ах, Юрек, Юрек…»

От такой не сложившейся житухи Здислав сделался почти философом. «Так, так, — убеждал себя Здислав, — все рассчитано в мире: как колоску вызреть, а девушке девушкой родиться, где жабам жить, а где — в поднебесье — жаворонкам петь, и свое точное астрономическое кружение у разных околоземных планет. И человек — сам по себе планета! Модель ее! Запущен на предназначенную ему орбиту…»