Виктор Ротов - Ближе к истине

Вы неустанно и дерзко наводите читателя на мысль, что де у Горбачева не все ладится. Да, не все в его деятельности вообще и на Съезде в частности я, да наверное и многие, принимают с удовлетворением. Есть у него нерасчетливые рывки вперед, а затем отход назад. По — моему, он слишком многословен в речах. Не всегда удачно импровизирует. Мне кажется даже, что он слишком много на себя берет. И так далее. Не все у него получается.

А что вы можете предложить? Ваши национальные амбиции? Зазывание к иллюзорной народной власти? Мы уже имели народную власть, сыты ею по горло. Именем народа долго и подло мордовали народ. И люди с именами — масками подталкивали руку палача. Народ не может властвовать, и вы это прекрасно знаете, ибо в нем свет, но в нем и тьма. Вам нужна его тьма. Во тьме его вы навострились обделывать свои делишки. Ваши свободолюбивые призывы — обман. Заманивание в капкан. Во тьму. В которой потом, если не дай Бог, ваша возьмет, вы будете творить страшные дела. Наподобие расказачивания, раскрестьянивания и вообще обесчеловечивания, которые уже пережила Россия. Вам плевать на народ, на страну, на Россию. «Россия — сука», по А. Синявскому. Вам бы ее переплавить в золотой слиток и угащить на Сион…

Август, 1989 год.

Вышла в свет книга «Избранное» Эрнста Сафонова.

Откровенно говоря, я стал вчитываться в книги этого писателя после того, как посмотрел по телевизору фильм по его повести «Не забудь оглянуться». Фильм поразил меня безжалостной правдой. И еще чем‑то, что не сразу поддается осмыслению, но заставляет задуматься над тем,

как мы дико живем. И почему мы так дико живем? Не Знаю, как кому, но мне теперь "этот вопрос не дает, как говорится, покоя. Он висит над моёй жизнью, словно дамоклов меч. Мне кажется, моя жизнь с тех пор вошла в новое качество: я не мыслю теперь себя, своего «Я» без этого мучительного вопроса. И странное дело! Несмотря на безжалостную правду фильма, в душе нет чувства безысходности, Наоборот, во мне где‑то далеко — далеко возгорелся и теплится стойко маленький, но неистребимый огонек надежды на лучшее. (Раз это увидено и раз об этом сказано, значит; это наболело, значит, должна быть подвижка к лучшему. Как если б человек посмотрелся в зеркало перед выходом на люди и увидел на лице грязные разводы, и не вытереть грязь, не привести себя в порядок он теперь не сможет).

Меня порадовала еще одна вещь в кинокартине: режиссер с великой бережностью отнесся к авторскому материалу. Он сумел понять к донести до зрителя замысел автора и саму душу произведения. Вот так бы и другим режиссерам относиться к литературному материалу, без так называемого «своего видения» и творческих домыслов, от которых потом тошнит и плеваться хочется.

До показа с))ильма по телевидению нам с Эрнстом Ивановичем случилось познакомиться. По — моему, это произошло в дни Учредительного съезда ассоциации «Единение» в Москве, делегатом которого я был. В издательстве «Советский писатель». У нас с ним произошел короткий разговор. Я повспоминал, как пытался когда‑то опубликоваться в «Лит. России» при М. Колосове. Заметил мой рассказ Юрий Гусинский, бывший тогда зав. отделом прозы. Рассказ назывался «Господствующая высота». Его там читали и перечитывали, пытались поставить в номер, но…

Эрнст Иванович выслушал меня и сказал сочувственно:

— Л вы перешлите его мне, этот рассказ. Только на конверте напишите «лично», чтобы он не «утонул» там в нашей почте

Хорошо!

Я отослал рассказ. Через некоторое время получил ответ лично от Эрнста Ивановича. Мол, все в рассказе правильно и хорошо, но…

Потом мне попалась его книга. Потом этот фил! м по

телевизору, Фильм мне понравился, и я решил написать ему несколько хороших слов. Потом в «Лиг. России» я прочитал отрывок из нового романа о Набатникове. Понравилось. И я снова написал ему. Мол, хорошо, становлюсь в очередь за будущей книгой, желательно с автографом.

Так незаметно и вошел в мою жизнь этот писатель. И творчеством и чуточку лично. Теперь его книги, его «Лит. Россия» — в кругу моих литературных интересов. Некий кусочек моего «Я» живет теперь и под сенью его духа, духа его творчества.

А нынче в этом «кусочке» моего «Я» прибавилось света — у меня в руках «Избранное». Читаю, и созвучно мне каждое слово. Потому что я живу на той же орбите Души и совести. Читаю, удивляюсь и радуюсь. Удивляюсь тому, как зорок «глаз», как глубоко автор видит жизнь и человека в ней. Радуюсь оттого, что все в нашей жизни замечается — и хорошее и плохое. Что есть люди, которые не проходят ни мимо счастливого человека, ни мимо несчастного, ни мимо доброго, ни мимо злого. Что над автором не тяготеют условности, воздвигнутые идеологиями; что единственным критерием его «суда» является человечность; радуюсь и оттого, что мне просторно душой в его рассказах. В них много сказано, но еще больше несказанного, чего‑то между строк. Чего‑то такого, что читается не глазами, а душой; чего‑то такого, что читается глазами подсознания. Рассказы его для меня имеют совершенно удивительное свойство — они входят в душу и там располагаются свойски и запросто. Как желанные гости, как друзья — единомышленники, как братья единокровные. А есть такие, которые я возвожу мысленно на мой духовный олимп, вставляю в иконостас рядом с Лермонтовым, Куприным, Буниным, Короленко, Распутиным, Беловым, Солоухиным.