— Кому должна быть благодарна простая московская девочка за чудесное превращение в звезду тенниса?
— Я благодарна людям, чья помощь двигала меня вперед. Но больше всего — провидению, судьбе. Если бы не удивительное стечение обстоятельств, ничего этого бы не было. Все началось с того, что соседский Витька как-то принес во двор теннисную ракетку. Как выяснилось, он выпросил ее у одноклассницы Тани Чалко, известной в будущем теннисистки. Ракетка вызвала настоящий ажиотаж, каждый хотел ее потрогать, постучать мячом о ворота огромного гаража, стоявшего во дворе. Тщетно парень взывал к ребятне, чтобы ему вернули имущество: ракетка стала уже как бы общей. И тогда хозяин, отчаявшись заполучить свое, подал идею: зачем делить одну ракетку на всех, когда можно записаться в секцию и получить каждому свою?! Мы всей компанией так и сделали, благо корты «Динамо» располагались по соседству. Прошли просмотр и попали в группу тренера Нины Николаевны Лео. Занятия начинались 1 сентября, в назначенный день мы отправились на корты. И тут, надо же такому случиться, Витька во второй раз решил мою судьбу. «Знаешь, твоя тренерша хорошая, но чемпионов делает другая, — вдруг сказал он. — Иди к этой». И показал на Доске почета фотографию Нины Сергеевны Тепляковой. Я была девочка дисциплинированная и, если бы не эти слова, пошла бы к Лео. Теплякова, гениальная наставница, стала моим тренером и вывела меня в люди.
Родители купили мне ракетку и комплект формы — беленькие тапочки за 3.20, маечку в полоску и синий трикотажный костюм за 3.60 с литерой «Д» на груди. А юбочку я себе сама сшила. Все остальное нам потом выдавали в клубе. И никаких взносов. Была система, ориентированная на воспитание чемпионов. Всех подряд не принимали, отбирали лучших, зато они занимались бесплатно. Тогда, в 60-е годы, это был очень доступный вид спорта, у него еще не было ярлыка буржуазного. Скорее он считался спортом аристократов. В СССР им занимались люди, близкие к искусству. Теплякова дружила с Александром Цфасманом, самым модным эстрадным музыкантом 50-х, боготворила Асафа Мессерера, с которым тоже поддерживала дружеские отношения. В нашу теннисную компанию входили Наташа Хачатурян — автор знаменитого «Танца с саблями» приходился ей близким родственником, Володя Молчанов — сын другого композитора, Кирилла Молчанова, ныне известный телеведущий. Безумно артистичным человеком был Николай Озеров, который в те годы возглавлял Федерацию тенниса Москвы. В его друзьях ходили, по-моему, все театральные звезды и кинознаменитости того времени.
Николай Николаевич был большим патриотом столичного тенниса. Помню, я как раз собиралась ехать на юношеский Уимблдон, а Озеров мне вдруг заявляет: «Не знаю, как насчет Англии, но на спартакиаде школьников в Ленинграде за сборную Москвы ты должна выступить обязательно». Я не возражала: у меня тогда был роман с Виктором Рубановым, впоследствии ставшим моим мужем. Витя тоже ехал в Ленинград, у нас появилась возможность побыть вместе. Мы гуляли белыми ночами, смотрели, как разводят мосты, — это было потрясающее время. Потом, когда выиграли соревнования, Николай Николаевич приехал нас поздравить с шикарными букетами цветов. Он вообще умел создавать праздник: был большой, энергичный, с поставленным голосом. Казалось бы, что такое спартакиада школьников? А я до сих пор ее помню, и все благодаря Озерову. Потом он был тамадой на нашей с Витей свадьбе в гостинице «Советская». Вел ее вместе с Александром Метревели, и Алик все возмущался, что ему не дают развернуться.
— В советские годы спорт был возможностью выезда за рубеж. Свою первую загранпоездку помните?
— Это был как раз юношеский Уимблдон в 1965 году, мне тогда только 16 лет исполнилось. Прежде всего удивляло принятое в Британии левостороннее движение. Метревели меня первое время все подкалывал: «Морозова, опять у нас с автобусом беда!» «Что такое?» — пугалась я. «Ты что, не видишь, он не в ту сторону поехал!» — говорил Алик со страшным выражением лица. Поражали сказочные домики с чистыми палисадниками, кусты роз вокруг — прямо открыточные картинки какие-то. Англия в то время была другой, нежели сейчас.
На Уимблдоне мы всегда останавливались в одном и том же отеле, самом дешевом в этом районе. И каждый раз я встречала в холле одного и того же старика. Усатый, важный, он все время сидел в кресле с высокой спинкой и как будто нас дожидался. Потом выяснилось, что это был пансион, где никому не нужные старики доживали свой век. В течение многих лет потом, приезжая на Уимблдон, я первым делом бежала смотреть, сидит ли в холле тот старик. Если он был на своем месте, вздыхала с облегчением — все в порядке, мир не перевернулся.
Читать дальше
