Иван Киреевский - Европеец

В годы полемики славянофилов и западников Авдотья Петровна оказывала умиротворяющее воздействие на представителей обоих лагерей. Герцен писал, что эта «чрезвычайно умная женщина… грустит о славянобесии сыновей». С другой стороны, именно Елагиной Герцен, Грановский и их единомышленники были, по свидетельству П. В. Анненкова, «обязаны некоторой умеренностью в суждениях по вопросам народного быта и верований». Как подтверждал и П. И. Бартенев, «Грановский относился к ней с отменным уважением».

В 1817 г. Авдотья Петровна вышла замуж за Алексея Андреевича Елагина (ум. в 1846 г.), просвещенного человека, увлекавшегося философией. Он привез из-за границы и углубленно изучал книгу Канта «Критика чистого разума», а позднее, познакомившись с трудами Шеллинга, стал переводить их на русский язык. У Жуковского были все основания заметить, что в семье Киреевских «заключается целая династия хороших писателей», и этот факт, конечно, имел большое значение для формирования духовного облика будущего издателя «Европейца».

Киреевский очень уважал и любил не только мать, но и отчима (которого называл «папенькой»), считался с их мнением. Его письма к ним пронизаны глубоким и искренним чувством.

В одном из этих писем 20-летний Киреевский с присущим ему пристрастием к психологическому самоанализу признается, что во время печали он невольно ищет «предмета, который бы вполне занимал всего меня, который бы заключал в себе не одно определенное желание, не одну определенную мысль, но входил бы во все желания, во все мысли, и если что-нибудь живое на земле может быть таким предметом полного я, то, без сомнения, это вы и маменька. Ибо вы оба служите для меня связью всей прошедшей моей жизни и входите во все те планы, которые воображение строит в будущем, которые, может быть, несбыточны, но которые трогают самые чувствительные струны моего сердца».

В 1822 г. семья переезжает в Москву. Иван и Петр Киреевские берут уроки у профессоров Московского университета: юриста Л. А. Цветаева, математика Ф. И. Чумакова, поэта и критика А. Ф. Мерзлякова, составителя фольклорных сборников И. М. Снегирева. Последний отмечал, в частности, что в доме Елагиных-Киреевских ему довелось слушать ненапечатанные стихи Пушкина, в которых было «много прелести, много и дерзости». И неудивительно: Елагины хранили и изготовляли списки таких произведений, как «Ура! В Россию скачет» Пушкина, «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева. Были у них отрывки из «Гавриилиады» и «ряд противоправительственных стихотворений неизвестных авторов».

В Москве И. Киреевский поступает на службу в главный архив Иностранной коллегии и сближается с кругом, который принято называть «архивными юношами» (Д. В. Веневитинов, В. П. Титов, С. П. Шевырев и другие). «Архивные юноши» составили костяк «Общества любомудрия». Ценные сведения об облике и мироощущении будущего критика содержат «Записки» его близкого друга А. И. Кошелева. Они позволяют, в частности, составить достоверное представление об отношении Киреевского и его единомышленников к декабристам и их реакции на разгром восстания. Кошелев рассказывает о вечере, проведенном им в феврале или марте 1825 г. у М. М. Нарышкина. «На этом вечере были: Рылеев, кн. Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь. Рылеев читал свои патриотические думы; а все свободно говорили о необходимости — (d'en finir avec ce gouvernement 67* 67 покончить с этим правительством (фр). . Этот вечер произвел на меня самое сильное впечатление, и я, на другой же день утром, сообщил все слышанное Ив. Киреевскому, и с ним вместе мы отправились к Дм. Веневитинову, у которого жил тогда Рожалин, только что окончивший университетский курс с степенью кандидата. Много мы в этот день толковали о политике и о том, что необходимо произвести в России перемену в образе правления.

Далее мемуарист говорит о «потрясающем действии», которое произвели на него и его единомышленников «известия о 14 Декабре». «Архивные юноши» жадно ловили слухи об «огромном заговоре», о том, что «Ермолов также не присягает и со своими войсками идет с Кавказа на Москву. Эти слухи были так живы и так положительны и казались так правдоподобными, что Москва или, вернее сказать, мы ожидали всякий день с юга новых Мининых и Пожарских. Мы, немецкие философы, забыли Шеллинга и комп., ездили всякий день в манеж и фехтовальную залу учиться верховой езде и фехтованию и таким образом готовились к деятельности, которую мы себе предназначали». Эти сведения подтверждаются и другим мемуаристом, также рассказывавшим, что Веневитинов вместе с Кошелевым и И. Киреевским занимался фехтованием и верховой ездой «в ожидании торжества заговора в южной (второй) армии и в надежде примкнуть к мятежникам в их предполагаемом победоносном шествии через Москву на Петербург».