Иван Киреевский - Европеец

Грустна, тяжка забота дум
Но есть мне светлые мгновенья,
Когда порывом вдохновенья
Вдруг вознесен крылатый ум.
Расторгнув узы жизни дольной,
Широк, могуч его полет
И с высоты своей престольной
Куда, чего не досягнет?
Красы и ужасы природы
Тогда очам обнажены;
Внимал я, на лоне тишины
И буйства крик и песнь свободы,
И там, где славят жизнь народа
Предвижу сон развалин и могил;
Не изумлен я разрушенью,
Причастник таинственных сил;
Не предан я земному наслажденью
Всесозерцающей душой.
Мне льются в грудь восторженные чувства;
Любви и дружбы жар святой
И благодатный жар искусства
Доступны мне все помыслы богов, —
И самый замысл мирозданья
И тайна злобная гробов
И ложь житейского, страданья.
Тогда живу я жизнью не одной.
Небес святыня, гордость ада
Позор земли, — все предо мной,
Все моего добьется взгляда
В тот краткий миг, в тот миг святой,
Какой-то тайной обновленный,
Слился сердечный трепет мой
С движеньем, с жизнью вселенной
О если бы тогда возмог
Единым излияться словом,
Звук грянул бы вдруг отзывом громовым
И содрогнулся б ветхий мир
Как в ночь Христова Воскресенья
Слепой языческий кумир.
О, для чего так кратко вдохновенье!
Зачем его так сладок срочный пир.

Утро жизнью благодатной
Осветило сонный мир;
Дышит влагою прохладной
Упоительный Зефир.
Нега, радость и свобода
Торжествуют юный день,
Но в моих очах природа
Отуманена как тень.
Что мне с жизнью, что мне с миром?
На душе моей тоска
Залегла как над Вампиром
Погребальная доска.
Вздох волшебный сладострастья
С стоном девы пролетел
И в груди за призрак счастья
Смертный хлад запечатлел.
Уж давно огонь объятий
На злодее не горит,
Но над ним как звук проклятый
Этот стон ночной гремит.
О исчезни стон укорной
И замри как замер ты
На устах красы упорной
Под покровом темноты.

К груди твоей, Эмма,
Приколот букет —
Он жизни эмблема, —
Но розы в нем нет!
Узорней, алее
Есть много цветов,
Но краше, милее
Царица лугов.
Эфирный влетает
В окно мотылек
На перьях лобзает
Он каждый цветок.
Над ландышем вьется
К лилее прильнул
Кружится, несется
И быстро порхнул.
Куда ж ты бесстрастный
Любовник цветов
Иль ищешь прекрасной
Царицы лугов?
О Эмма, О Эмма,
Вот блеск красоты
Как роза — эмблема
Невинности ты.

XXI
Туда*, я помню, ездила всегда *В церковь 66* 66 Выноска рукой Пушкина. (Ред.)
Графиня… (звали как, не помню, право)
Она была богата, молода;
Входила в церковь с шумом, величаво;
Молилась гордо (где была горда!).
Бывало, грешен; все гляжу направо,
Все на нее. Параша перед ней
Казалось, бедная, еще бедней.

XXII
Порой графиня на нее небрежно
Бросала важный взор свой. Но она
Молилась богу тихо и прилежно
И не казалась им развлечена.
Смиренье в ней изображалось нежно;
Графиня же была погружена
В самой себе, в волшебстве моды новой,
В своей красе надменной и суровой.

XXIII
Она казалась хладный идеал
Тщеславия. Его б вы в ней узнали;
Но сквозь надменность эту я читал
Иную повесть: долгие печали,
Смиренье жалоб… В них-то я вникал,
Невольный взор они-то привлекали…
Но это знать графиня не могла
И, верно, в список жертв меня внесла.

XXIV
Она страдала, хоть была прекрасна
И молода, хоть жизнь ее текла
В роскошной неге; хоть была подвластна
Фортуна ей; хоть мода ей несла
Свой фимиам, — она была несчастна.
Блаженнее стократ ее была,
Читатель, новая знакомка наша,
Простая, добрая моя Параша.

XXV
Коса змией на гребне роговом,
Из-за ушей змиею кудри русы,
Косыночка крест-на-крест иль узлом,
На тонкой шее восковые бусы —
Наряд простой; но пред ее окном
Все ж ездили гвардейцы черноусы,
И девушка прельщать умела их
Без помощи нарядов дорогих.

Магадё, земли властитель
С неба к нам сошел опять,
Как простой, юдольный житель,
Грусть и радость испытать.
Также ведаясь с судьбами
Чтоб людей судьею быть,
Он, небесный, хочет с нами
Человечески пожить!
И в образе путника взяв во вниманье
Веселье младенцев и взрослых деянье
Идет он иные страны навестить.