Ужас одиночества
— Сможет ли гуманизм, включая светский атеистический, стать лекарством от описанных вами состояний умов? Важно ведь любое свидетельство о человеческом достоинстве?
— Всякое слово о достоинстве, будь оно сказано человеку, далекому от церкви или воцерковленному, прежде всего несет в себе понятия, определенные христианством. Именно христианство сформулировало значимость человека на сегодняшний момент таким образом, что его достоинство и права оказались возможными для защиты.
— Современные представления о человеке восходят все же не только к христианству, но и к Античности.
— В Античности на человека смотрели иначе. Те же стоики, в чем-то близкие к христианству. Как они относились к человеческому телу? Как к темнице для души! У человека есть низменное и есть возвышенное. Конечно, учение стоиков о человеке весьма интересно. И неоплатоническое учение интересно. Но все же: человеческое тело в Античности. Оно что-нибудь значит, кроме сосуда для греха? Человек либо тело, либо дух. И только христианство смогло определить, что человек целостный, в нем объединены тело, дух и душа, он создан по образу Божьему. Христос становится сыном человеческим. Именно христианство довело самые высокие прорывы языческой мысли до подлинного совершенства.
— Как бы то ни было, люди нуждаются в обретении достоинства, и не важно, каким образом.
— Вы точно определили проблему. Идея человека как ценности сейчас должна быть главной. Потому что я не знаю другой страны, где человек был бы унижен настолько, что даже церковь его может не замечать, даже там он стесняется. Я был глубоко поражен и восхищен фильмом «Елена» Андрея Звягинцева. История о том, как люди перестали быть людьми, как в них исчезло человеческое, и это стало нормой. Это ад — благополучный, нормальный, он всегда рядом, но его не замечают. Все пожирают друг друга, но при этом считают себя людьми.
— Церковь ставит перед собой большие задачи, но рискует быть не услышанной?
— Сегодня это меня заботит больше всего. Мы привыкли обращаться к идее, а не к человеку. Мы выходим в мир с большими амбициями, прекрасными пожеланиями и планами, говорим о нравственных ценностях, о том, как правильно жить, и так далее. Но к кому мы обращаемся? Кому надо жить правильно? Вот сегодня, например, мы начинаем разговор о миссионерстве. Это выход в пространство, к людям, которые должны услышать о Христе. Нам хочется, чтобы нас услышало как можно больше людей, а на каком языке мы обращаемся к большинству? Да на языке тех же массмедиа! Выпускаются футболки с цитатами из Священного писания, устраиваются флешмобы, на улицах городов развешиваются билборды с фотографиями важных персон, которые сообщают, что они христиане. Кажется, мы идем в ногу со временем, но ведь мы говорим на языке массовой рекламы! Где же Христос? Он там, где конкретный человек, где слово, обращенное не к толпе, а к человеку. А нам кажется, что, начни мы говорить о самом Христе, нас не поймут. Надо что-то попроще, жвачку какую-то.
— Похоже, это общий подход к самым разным сферам и институтам в современном обществе. Пытаются создать систему, в которой все человеческое становится малозначимым или даже помехой. В каком- то смысле это происходит в образовании, медицине и так далее.
— Есть такие электрички, управляемые автоматом, он не ошибается, человеческий фактор исключен. Но когда понимаешь, что рядом нет человека, который тебя везет, охватывает внутренний ужас одиночества. Мне лично стало не по себе, и я подумал: «Господи, помилуй, лучше бы я пешком дошел».
Нас мало
— Сейчас Русскую православную церковь часто упрекают не в произносимых ею словах, а в повышенном внимании к своему материальному воплощению в мире.
— Да. Церковь заботится о своем фундаменте, о земной опоре. Сказывается тысячелетняя историческая привычка церкви находиться на подобных материально-базовых основаниях. Это настолько вошло в некий внутренний церковный менталитет, что избавляться от него на самом деле очень тяжело. Потому что люди все-таки материальные существа, по крайней мере наполовину — кто-то больше, а кто-то, из святых, меньше. Мы стоим на земле, и нам кажется сегодня, что это самая удобная опора. По-настоящему применить к себе образ Петра, идущего ко Христу по воде, — это так неприятно и некомфортно, что хочется о нем думать как о неком исключении, нежели о правиле.
Читать дальше
