Оскар Уайльд - Письма

Я думаю, Вы можете не присылать мне новых корректур. Я страдаю maladie de perfection [80]и все правлю и правлю. Но надо ведь когда-то и остановиться. Так что, когда получите верстку, проверьте, пожалуйста, сами, что все мои исправления внесены, и пришлите мне только титульный лист и лист с посвящением. Это Вам будет и проще, и дешевле. Я хотел бы также взглянуть на обложку.

Если попробовать дать Вашу фамилию и адрес на корешке, то, по-моему, выйдет слишком тесно. Предлагаю просто «Баллада Редингской тюрьмы». Впрочем, смотрите сами. На корешке сборника О'Салливана Ваша фамилия выглядит неплохо.

Робби прислал мне «Уикли сан». Не знаю — то ли в знак прощения, то ли наоборот. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

В декабре 1897 г., расставшись с Дугласом, Уайльд ненадолго заехал на Сицилию, в Таормину. В январе он вернулся в Неаполь и в феврале приехал в Париж. Точная дата его приезда неизвестна, но это вполне могло быть воскресенье 13 февраля — тот самый день, когда Смизерс выпустил в свет «Балладу Редингской тюрьмы».

Отель «Ницца», улица де Боз-Ар, Париж

[? 18 февраля 1898 г.]

Дорогой мой Робби! Огромное спасибо за вырезки.

Смизерс, по глупости своей, напечатал для начала всего 400 экземпляров и никак не рекламирует издание. Боюсь, он упустит время и спрос упадет. Он так привык издавать «подпольные» книги, что сам себя загоняет в подполье. Не передавай ему моих слов. Я написал ему сам.

Напрасно на меня все накинулись из-за Бози и Неаполя. Патриот, брошенный в тюрьму за любовь к родине, продолжает любить родину; поэт, наказанный за любовь к юношам, продолжает любить юношей. Изменить образ жизни значило бы признать ураническую любовь недостойной. А я считаю ее достойной — достойнее всех других форм любви. Всегда твой

Оскар

Отель «Ницца», улица де Боз-Ар, Париж

[Приблизительно 20 февраля 1898 г.]

Мой дорогой Каннингхэм Грэм, тысяча благодарностей за Ваше прелестное письмо, за щедрую и столь желанную похвалу «Балладе».

С большим интересом прочитал Вашу статью в «Сатердей» за прошлый июнь и хотел бы встретиться с Вами и поговорить о том, что все мы по-своему узники в этой жизни — узники тюрем, узники страстей, узники рассудка, узники морали и многого другого. Все ограничения, внутренние и внешние, — это темницы, да и что такое сама жизнь, как не ограничение?

Надеюсь, Вы будете этой весной в Париже и заглянете ко мне. Я часто слышу о Вас от этого доброго малого Уилла Ротенстайна, но это все обрывочные сведения. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

Отель «Ницца»

[Конец февраля 1898 г.]

Мой дорогой Уилл! Я несказанно тронут Вашим письмом и всем, что Вы говорите в нем о моей поэме. Вы могли бы стать великолепным литературным критиком, и я был бы счастлив, если бы «Баллада» попала в Ваши руки. Никто не говорил о ней с таким сочувствием, с такой любовной проницательностью, с таким глубоким пониманием искусства, как Вы. После выхода поэмы ни одно событие не принесло мне столько радости и гордости, сколько Ваше письмо.

Воистину это что-нибудь да значит — создать «сонет из баланды» (Каннингхэм Грэм объяснит Вам, что такое тюремная баланда. Вам ведь негде было ее попробовать). У меня нет сомнений, что дело «выгорело», и это подлинный триумф.

Надеюсь, Вы появитесь в Париже в течение весны, и тогда мы увидимся.

Я вижу по газетам, что Вы по-прежнему делаете смертных бессмертными; жаль только, Ваши работы не появляются в парижских изданиях, а то Вы могли бы изрядно оживить здешние киоски. Всегда Ваш

Оскар

Отель «Ницца»

[Конец февраля 1898 г.]

Мой дорогой Фрэнк! Я невыразимо тронут твоим письмом — это une vraie poignée de main [81]. Я жду не дождусь встречи с тобой; мне так не хватает твоей сильной, здоровой, чудесной натуры.

Не понимаю, что происходит с поэмой. Издатель заверил меня, что, вняв моим мольбам, он отправил два нумерованных экземпляра в «Сатердей» и «Кроникл», и он также пишет, что Артур Саймонз специально спрашивал у тебя разрешения поместить в твоей газете подписанную статью. Конечно, издатели — народ ненадежный. Во всяком случае, вид у них всегда именно такой. Но какая-то заметка, надеюсь, у тебя появится: ведь твоя газета (или, скорее, ты сам) — это в Лондоне большая сила, и, когда ты говоришь, все умолкают. Я, конечно, понимаю, что поэма слишком автобиографична и что подлинный опыт обычно нам чужд и оставляет нас равнодушными; но эти стихи исторгла из меня боль, это вопль Марсия, а не песнь Аполлона. Как бы то ни было, кое-что ценное в ней есть. Попробуй создай сонет из тюремной баланды. Это ведь не шутка.