Пьер де Вильмаре - Досье Сарагоса

Голеневский принес безопасности Запада такую пользу, что в 1963 года Кон-гресс США своим специальным решением предоставляет ему американское гражданство. Но КГБ никогда не складывает оружие. Напротив, в дело вступает его длинная рука — Спецбюро или специальное бюро, которое заменило СМЕРШ, чтобы либо ликвидировать перебежчика, либо с помощью своих агентов влия-ния начать против него кампанию с целью его дискредитации и психологиче-ской травли.

Именно в этом контексте 1970-х годов после публикации моих статей, из кото-рых одна была напечатана в парижской ежедневной газете «Aurore», Голеневский вступает со мной в переписку. Он получил информацию обо мне от своих редких друзей, бывших сотрудников ФБР и ЦРУ. Затем, после не очень интерес-ных писем, он в 1975 году прислал мне два сообщения, которые, наконец, под-твердили, что я не экстраполировал и даже не бредил, когда с 1947 года из мо-его проникновения в секретные сети немцев в Латинской Америке и на Ближнем Востоке сделал вывод о том, что у Бормана и у Мюллера были «договоренно-сти» с Москвой. Голеневский мне писал:

«Конечно, Борман прожил еще долго после войны. Генерал Маркус Вольф знает это так же хорошо, как я. В июне 1960 года в варшавском ресторане W-Z после обильной трапезы, щедро залитой водкой, он, в присутствии Генрика Соколяка, тогдашнего шефа польской разведки, иронизировал: «Здорово мы одурачили этих западников с Борманом и нацистско-коммунистическими сетями».

И в следующем письме он добавил:

«Как раз когда я в рамках моих должностных обязанностей допрашивал Аль-берта Форстера, бывшего гауляйтера Данцига, я одновременно узнал о существовании «Хакке», сверхсекретной сети Бормана, и о том, что, со своей сторо-ны, Мюллер в 1943 году связался с Москвой при помощи майора Гестапо в Дан-циге Якоба Лёльгена, который был советским агентом».

Следовательно, все было ясно с Мартином Борманом, который, насколько мне стало известно, умер в январе 1959 года в Парагвае и был похоронен в городке Ита, к югу от столицы страны города Асунсьон. Но три или четыре года спустя там появились какие-то таинственные личности, подкупили охранника кладби-ща, «извлекли» останки Бормана — детская игра для разведывательных служб — и перевезли их в Берлин, а затем зарыли как раз в том месте, где были запла-нированы большие строительные работы. Таким образом, со слухами было бы покончено; его должны были найти там как раз для того, чтобы доказать, что серый кардинал фюрера точно погиб в 1945 году в Берлине. Его призрак не мешал бы больше ни его советско-восточногерманским защитникам, ни пред-ставителям Запада, которые после 1945 года никогда и не пытались что-либо предпринять против Бормана, по деловым причинам, очень известным окруже-нию канцлера Конрада Аденауэра, так как большие западногерманские про-мышленные и коммерческие фирмы вдруг смогли снова воспользоваться теми богатствами, которые Борман переместил в Южную Америку и в Турцию.

Окончательное доказательство того, что Борман был похоронен в Ите, предо-ставил британский историк и законовед Хью Томас, и никто из всех тех, кто приветствовал его предыдущий труд о войне в Испании, не соизволил об этом сообщить: «Земля в районе Иты содержит слои глины абсолютно специфическо-го цвета. В остатках челюсти Бормана стоматолог Рейдар Ф. Согнэс обнаружил следы этой глины, глины, которой просто нет в земле Берлина!» Эта «деталь» не привлекла к себе внимания средств массовой информации, несмотря на ре-путацию доктора Согнэса и Хью Томаса. Специалисты по вопросам нацизма, или те, кто считались таковыми, также молчали. Определенно во всех лагерях были заинтересованы в том, чтобы закрыть дело Бормана.

Идентичный сценарий и с делом Гестапо-Мюллера. Голеневский продолжал свои разоблачения, когда никто уже не хотел его слушать. Однако у него было реальное доказательство того, что в этом деле на другом конце линии на самом деле был генерал Абакумов собственной персоной. То, о чем сообщил ему гау-ляйтер Форстер относительно Мюллера, его настолько удивило, что он незамед-лительно попросил о встрече своего советского шефа по комитету Варшавского договора, предупредив, что приедет вместе с Форстером. Но в военном аэро-121

порту Москвы их встретил отнюдь не его начальник, а Абакумов. Абакумов был в бешенстве от того, что Голеневский всунул свой нос в эту историю. «Говорил ли он об этом еще кому-нибудь в Варшаве? Нет? Прекрасно… Пусть он занима-ется другими досье, но только не этим». Форстера он оставляет у себя. Таким образом, Голеневский возвращается в Варшаву один.