Юрий Черниченко - Хлеб

Сейчас в этих рассуждениях уже не бог весть какая смелость и новизна, но письма-то шли в восемьдесят третьем…

Сюжеты, житейские истории, протяженность во времени…

Сотрудник Всесоюзного института механизации Ю. И. Кузнецов, считая писательское дилетантство в чем-то даже полезным и выигрышным, вспоминал мой давний «Ржаной хлеб», напечатанный в «Новом мире» еще при Твардовском: «Та статья побудила меня заняться проблемами Нечерноземной зоны. Была поставлена задача создать простое и надежное орудие, обеспечивающее за один проход высокое качество предпосевной обработки почвы в этой зоне (независимо от квалификации и усердия тракториста). Такой агрегат нам совместно со специалистами НИИСХ Центральных районов удалось создать и внедрить в производство за 2 года под маркой РВК-3 (РВК-3,6). В 1980 г. за создание агрегата авторскому коллективу была присуждена премия Совета Министров СССР в области сельского хозяйства». Ю. И. Кузнецов благодарил за постановку проблем и требовал ни в коем разе не уступать зажимщикам критики.

Профессиональный фотограф Г. С. Леонтьев из Кургана признался, что письмо Николая Ложкового, лауреата премии Ленинского комсомола, одного из лучших комбайнеров Казахстана, то самое письмо в «Литературную газету» с рассказом об издевательском подарке — неработающем, еще на конвейре покалеченном комбайне — сочинил не Ложковой, а он, Леонтьев! Правда, записал со слов комбайнера, тот вечером прослушал и подписал. Но сам Ложковой, измотанный уборкой и поломками, не стал бы обращаться ни в какую газету: у него не было ни времени, ни сил, ни… чистой бумаги. Уборка — это пыль, пот и желание выспаться.

«Возможно, вам будет интересно знать результат той заметочки в «ЛГ» (31 октября 1979 года)? Новый комбайн — взамен дареного брака — в совхоз никто, конечно, не послал. Приехал представитель завода и с директором совхоза договорился — о необходимом письме взамен необходимого количества необходимых запчастей к комбайнам. Две или три машины запчастей доставили в совхоз. Совхоз к марту отремонтировал все комбайны, что очень сказалось на сроках уборки. Директор как-то поймал меня за полу, затащил к себе на квартиру и напоил коньяком «КВВК». Я к этому делу непривычен, на другой день очень болел, хотя директор уверял меня, что я оказал совхозу большую помощь. Вывод: печатное слово имеет силу, его боятся, но почему-то редко кто пишет — по-бойцовски, как это делал В. Овечкин (обожаю его, люблю)».

И совсем уже историческое письмо прислал из Вороши-ловградской области пожилой (ему должно было быть далеко за семьдесят) человек по прозвищу Сашко Комбайн. По-настоящему зовут его А. Е. Ивановым, что же касается прозвища… Письмо стоит обширного цитирования.

«Это было очень давно, когда «будёновка» называлась своим первоначальным именем — «шлёмом», а дубленка — «кожанкой». Тогда-то меня, восемнадцатилетнего комсомольца, и нарекли «Комбайном». Я, Сашко, механически сдал комсод по хлебозаготовкам и возглавил комитет содействия коллективизации деревни. Дело это было в просторной станице степной Кубани — в Новопокровской с населением свыше 50 тысяч казаков.

Одержимый романтикой и модной в то время риторикой, я раз на собрании бородачей провозгласил:

— На поля придут не только тракторы, но и комбайны!

Что такое трактор, станичники знали, видели. Одиннадцать «фордзонов» бороздили поля Ивана Васильевича Абеленцева — «образцового хозяина», участника Всероссийской сельхозвыставки. А про комбайны услыхали впервые.

— Сашко, подробней про комбайн, что это за диковинка? — оживились и те, кто дремал в просторном коридоре школы.

— Вот смотрите рисунок, — раскрыл я учебник географии Г. Иванова, где была показана машина с впряженными цугом восемью лошадьми.

Книжка пошла по рядам. А я, будто был очевидцем машинной уборки, расписывал, как зерно, отсортированное «на три рукава», ссыпается в мешки — успевай завязывать и сбрасывать на стерню…

Не думаю, что мне тогда поверили. Но кличка «Комбайн» присохла ко мне на долгое время. Пока в совхозе «Гигант» около Сальска не появились завезенные из США комбайны «Мак-кормк», прототипы наших «Коммунаров» и «Сталинцев».

В числе моих знакомых — друзей и недругов — был Василий Меркулович Бабич, глава семьи в 179 душ (были и крупнее семьи, например, Лагутиных, Киташевых — за 300 человек). Так вот он, Василий Меркулович, особо заинтересовался комбайном. Вначале мы, молодежь, потом и старики побывали в «Гиганте». Мы, комсомольцы, приметили, как пожилые хлеборобы провеивают полову, разбросанную машинами по полю, нюхают стерню (не пахнет ли керосином), считают перепелов, выпорхнувших из-под ног. Этими «фактами» я насыщал свои выступления, доказывая, что деревня — дура, земледелец — консерватор. Однажды, после искрометной моей речи в том же коридоре начальной школы, меня подождал в темном переулке Василь Меркулович. Не хотел старик выдавать, что якшается с молодыми, да еще с комсомольцами. В станице старого Бабича считали колдуном, про него и его сыновей — семерых богатырей — ходили легенды. Ежегодно десятого сентября они выходили в поле с двухпудовыми лукошками. С утра разбрасывают зерно. Но с паузами! Мерят саженными шагами не особенно щедрый чернозем, потом вдруг замрут и смотрят на старика…