Юрий Черниченко - Хлеб

Второе — от Овечкина из Ташкента. «Согласен с каждой строкой Ваших оценок и выводов… Как читатель заинтересованный, не сетую даже на обилие цифр. Без них разговор был бы менее доказательным, острым, так как цифры… просто убийственны, — писал Валентин Владимирович, живший тогда уже у сынов в Средней Азии. — Давно пора литераторам взяться за экономические вопросы… поскольку сами экономисты ни черта в этой области не делают. За что ни возьмись — все надо нашему брату начинать! Ну что ж, такова уж наша участь — лезть наперед батька в пекло».

Словом — годовщина, надо отметить, а как? Лучше всего — производственными успехами. А тут картина запускается на «Мосфильме», мы с опытным сценаристом Будимиром Метальниковым переводим на киноязык белгородские наблюдения. Ради чего тянулся изо всех молодых сил герой «Надежды и опоры» Николай Курков, ровесник председателю с хутора Железного? А чтоб жить лучше тех, лучше кого он работает! Разве нельзя? Тут его самоутверждение, выверка характера. Служение ближним — в припасе всего нужного для плаванья, в свинокомплексе на своих кормах.

Так вот пускай сыграют это молодые умелые актеры в цветном и широком кино — отъем припаса перед отплытием! Давайте вглядимся в молодого капитана — что он думать, что чувствовать будет, как слушать станет рацеи и доводы, в силу которых ему опорожняют трюмы? Бой с однокашником, покровителем, первым секретарем райкома за пять тысяч тонн фуража — первый бой у везучего председателя. «Ты меня зарезать хочешь? У меня нет зерна — у меня сырье для комплекса! Зачем возить его туда и обратно, да туда по пятерке, обратно — по двенадцать?..» Эти простейшие аргументы любой, кого «зареза-ют», выпалит непременно. «Пойми, хлебный баланс не сходится, — внушит ему районщик. Будто то, что у Николая, не есть баланс! — Мы не дадим подохнуть ни одному твоему свиненку… Выкручиваться нам! Москва просит!» Да-да, непременно палец за спину — ссылка на Москву, а я бы лично даже и оставил, шут с тобою, зимуй! И элемент местного патриотизма — вот выкрутимся, выручим страну, пострадаем за други своя. Понимай так, что колхоз Куркова не та самая страна, а сам он, тутошний рожак, не есть народ!

«Чтоб вбить себя в сводку! — вскроет суть все разумеющий Курков, — Всякий хочет быть хорошеньким перед начальством». Почему Куркова, искреннего, делового, грамотного, в самом деле надежду села Черемошного (потому что лучшего хозяина, чем он, в реальности тут пока нет) ставят этаким зажимщиком хлеба перед праведным продотрядовцем, разве что не в шинели?

Ладно, это тысячекратно думается, если не говорится, а вот вольность игрового кино… Курков может драться чужим оружием — словесами, лозунгами — и на решающем бюро потребует записать для публикации, что он обязуется сдать государству пять тысяч тонн фуражного зерна.

Ишь как!.. След в документе? Не-ет, это нашему ловкачу не пройдет. Потому что ни разу и нигде в рапортах не говорилось, сколько в заготовленном собственно хлеба и сколько — занятого на время (пусть так) у ферм. И гнев сверкнет со стороны своего же брата председателя, который сам сдал и фураж, и позиции и другому не даст «вывяртываться»!

На роль Куркова утвержден актер товстоноговского театра Юрий Демич. Ладный сложением, динамитный темпераментом, щеголеватый (родятся такие, хоть «куфайку» надень — будет «фирма»), но горожанин полнейший, ни молекулы сельского. Затащил его к себе домой — хоть коротенько рассказать, что Курков с тем фуражом теряет. Говорит — «не надо». Опрятно и аппетитно ест, пересмеивается с партнершей Надей Шумиловой (им придется «пожениться», никуда не денешься), но мотает головой: «Не надо. Я был». Где был-то? «В Тюмени. На нефтепромыслах был и видел», — «Юрий Александрович, это совсем не то». — «То. Самое то, уверяю вас».

Председатель Курков, этот супермен-счастливчик, плачет, бьется головой о капот, считая отъем зерна пожаром, опустошением души, — Демича актерская воля. Виктор Карачунов, посмотрев картину, сказал: «Если б все так переживали, ни одного бы здорового председателя уже не было». Что ж, зрительское право. Но я видал, как оставленные в зиму без фуража смеются, хохочут, гогочут, — и это, честно сказать, позабористее слез.

Алтай, осень семьдесят девятого. Год здесь не только не сухой, а почти урожайный: где четырнадцать, а где и пятнадцать центнеров берут. Вкалывает народ до петухов. Кошкин в совхозе «Степной» никогда за два часа ночи не забирается, но Семен Вдовин молотит и до шести. Потом часов с девяти утра вяло, обессиленно возится у «Нивы», чтобы с одиннадцати опять пойти — до нового света. И так суток по сорок! Останется ли фураж — вовсе не бухгалтерское, а социальное кулундинское дело. Получат зерно на заработанные рубли; фермы — это работа женам; пойдет строительство… Зерно Кулунде — как вода Араратской долине. Каждая тонна фуража — это подпорка цистерне-другой алтайского молока: ведь миллион тонн молока вынь да положь! Засуха миновала, но хлебно-фуражный баланс как еще обойдется?