Том Шиппи - Дорога в Средьземелье

«У Зла есть все преимущества, кроме одного: оно беднее воображением. Добро может представить себе, что оно превращается в зло. Именно поэтому и Гэндальф, и Арагорн категорически отказались взять Кольцо. Но сознательное Зло уже не способно вообразить ничего, кроме самого себя».

Пройти мимо этого и других подобных свидетельств в пользу глубокой разницы между Злом и Добром, как они представлены у Толкина (а в тексте трилогии встречаются и еще более очевидные свидетельства) просто стыдно! Неизбывную слепоту критиков можно объяснить только их глубочайшей антипатией по отношению к волшебной сказке как таковой, общим предубеждением против условностей этого жанра.

Одна из главных условностей, которые не угодили критикам, — это, должно быть, счастливый конец (которым герои чаще всего бывают обязаны совпадению (hap), случаю или удаче). Конечно, Толкин, как истинный христианин, твердо и серьезно верил в то, что в конце концов все кончится хорошо, причем в некотором смысле «счастливый конец» человеческой истории уже наступил [276]. Эту веру он разделял с Данте и в дискуссии по этому поводу не вступал. Необходимо, однако, сказать, что он был способен заметить другую точку зрения и даже включить ее в свою прозу. Уничтожив Кольцо, Фродо и Сэм, затерянные посреди гибнущего Черного Государства, спорят:

«— …видите ли, алы слишком далеко забрались, чтобы я согласился так просто сдаться. Это не в моих правилах — если, конечно, вы меня понимаете!

— Ты, может, и не желаешь сдаваться, но таков сей мир, Сэм, — возразил Фродо. — Надежды терпят крушение. Всему когда–нибудь приходит конец. Теперь нам уже недолго ждать смерти. Все гибнет и рушится, мы одни, бежать некуда».

Он так и остается при своем убеждении в том, что «таков сей мир». Изменить свое мнение ему приходится только после того, как орлы перенесли его, бессознательного, в новый мир, который Сэм и представший Сэмовым глазам «воскресший» Гэндальф воспринимают как рай (что недалеко от истины). Можно было бы сказать, что разница между нашей Землей и Средьземельем в том, что в Средьземелье вера иногда, пусть не часто, может быть логически выведена из обычных фактов. Это огромная разница — хотя все же не такая большая, как разница между ребенком и взрослым

Конечно, во «Властелине Колец» присутствует элемент «исполнения авторских желаний». Толкину очень хотелось бы самому услышать рога роханцев и увидеть свою страну освобожденной от Черной Немощи [277]инертности. Я сказал бы, что «Властелин Колец» как бы содержит в себе свой собственный образ: это — горн, который Эомер дарит хоббиту Мерри. Это совсем маленький горн, однако добыт он был не откуда–нибудь, а из сокровищницы дракона Скаты, и на Север его привез не кто–нибудь, а сам Эорл Юный. Это волшебный горн, хотя волшебство, которое в нем сокрыто, довольно скромное: «Кто приложит этот рог к губам в час опасности, тот исполнит сердца врагов страхом, а друзья возрадуются, воспрянут и поспешат на помощь». В Заселье голос этого горна, когда в него трубит Мерри, знаменует начало революции против лени, убожества и Сарумана — Шарки. Без сомнения, Толкин и сам рад был бы протрубить в такой горн. И он подошел к этому ближе, чем многие другие, — по крайней мере, «возрадовались» при чтении его книги очень и очень многие. В то же время Толкин не оставляет нам никаких иллюзий относительно того, сколь долговечна в Заселье память о подвиге Фродо: она постепенно соскальзывает в те же самые сон, пренебрежение и забвение, которые ожидают энтов, эльфов, гномов и все Средьземелье. Это доказывает, что Толкин осознавал границы своих желаний и их несоответствие реальности. Последнее слово по поводу отношений между жанром «Властелина Колец» и «реализмом» можно предоставить профессору Фрэнку Кермоуду, который пишет

«Повесть о небывалых событиях ( romance, роман) можно определить так: это средство изобразить действие законов магии и морали на примере человеческой жизни, усредненной до полной незаметности. Делается это ради того, чтобы сконцентрировать внимание читателя на этих законах и на том, что в реальности их действие можно наблюдать лишь изредка и опосредованно».

Правда, профессор Кермоуд говорит это по поводу «Бури» Шекспира [278]. И Просперо, и Гэндальф — старцы с посохами в руке. Но Просперо шутя справляется со всем, что ему противостоит, а Гэндальфу о такой легкости приходится только мечтать [279].