Том Шиппи - Дорога в Средьземелье

Всем этим качествам Всадников опять–таки имеется зримое соответствие, визуальный коррелятив. Это — первая же отличительная черта, которой Толкин наделяет Эомера. Эомер «выше всех остальных, в шлеме с белым конским хвостом». Конский хвост на шлеме — традиционное военное украшение гуннов, татар и вообще степных народов и является в высшей степени неанглийской деталью туалета; по крайней мере, плюмаж для английских войск не традиционен (220). И тем не менее этот конский хвост несколько раз попадает в поле нашего зрения. Мерри, глядя на поле битвы, сразу примечает «белый султан Эомерова шлема» невдалеке от стен Минас Тирита, в гуще Роханских Всадников, когда те строятся в боевой порядок. Теоден наконец пускает своего коня в атаку, противопоставив ужасу и отчаянию пение рогов и поэзию, за ним устремляются королевские рыцари с королевским знаменем — «белым конем на зеленом поле». Эомер «скакал с ним рядом; белый султан из конского хвоста развевался у него на шлеме». Существует английское слово, которое означает одновременно украшение на шлеме (как у Эомера) и характерную особенность поведенческой модели роханцев. Это слово — panache. Оно означает одновременно «плюмаж на шлеме рыцаря» и «внезапная удачная атака, порыв, сметающий любое сопротивление». Это прямой антоним к слову doggedness — «терпеливая настойчивость». Известно, что к такому приему, как внезапная атака, английские генералы относятся обычно с большой недоверчивостью. Однако слово panache, как в абстрактном, так и в конкретном значении, помогает понять Всадников и, представляя их одновременно похожими и не похожими на англичан, демонстрирует, каким образом земля, на которой живет народ, определяет его лицо. Добродушный интерес короля Теодена к курительному зелью и к хоббитам (дай им время, они, чего доброго, научили бы Теодена курить трубку!) мирно соседствует в нем с непререкаемостью решений и приступами внезапной ярости. Странное смешение, но ничего неестественного в нем нет. Такие народы, как роханский, наверняка должны были когда–то существовать на свете, — если бы мы только знали!

Роханская Марка обретает реальность за счет системы контрастов и сходств. Эта система исторически обоснована и даже обладает чем–то вроде исторической непротиворечивости. Но, как и в случаях с названиями и эльфийскими песнями, невозможно сказать, какая часть сконструированной автором стройной системы может быть воспринята неподготовленным читателем без специальных объяснений, хотя бы на уровне подсознания. Имеются, однако, свидетельства в пользу того, что «неподготовленный читатель» может воспринять довольно много. Разница между Толкином и, скажем, Робертом Э. Ховардом [228]или Э. Р. Эддисоном [229]и Джеймсом Брэнчем Кэйбеллом [230] — именно в приверженности Толкина к интенсивной и вдумчивой систематизации, о которой он никогда не говорил отдельно и которую никогда не пытался описать аналитически, но которую лелеял и применял совершенно сознательно (хотя, возможно, набрел на этот метод интуитивно). План, который кроется за набросанным Толкином tableau, проявляется и в другом наборе контрастов и сходств, которые, следует заметить, «работают» как внутри самого повествования (например, контрасты между Роханом и Гондором, Роханом и Засельем, Эомером и Гимли и т. п.), так и вне его (например, читатель волей–неволей сравнивает эти общества со своим). Очевидно, что Толкин разрабатывал эти контрасты так же целенаправленно, как и стилистические противопоставления «Совета Элронда», и с той же целью, а именно — для того, чтобы создать иллюзию полновесности изображаемых им культур.

Так, в книге есть по крайней мере три сцены, в которых жители Марки противопоставляются гондорцам. Прежде всего, это две «встречи на безлюдье» — Эомера и его подчиненных с Арагорном, Леголасом и Гимли, а впоследствии — Фарамира и его подчиненных с Фродо и Сэмом; далее, построенные по одной и той же схеме описания зданий — Метузельда и большого дворца в Минас Тирите; затем — уже не так отчетливо локализованное сопоставление впавшего в старческий маразм Теодена, его последующего исцеления и смерти — с Дэнетором, с распадом его личности, деградацией и самоубийством, при том что оба они — старики и оба потеряли сыновей. Эти контрасты характеризуют не только людей, но и их культуры. Из первых двух сцен сразу становится видно, что между положением, в котором находится Эомер, и положением, в котором находится Фарамир, много общего: обоим командирам приходится иметь дело с нарушившими границу одиночками, у обоих приказ задерживать подобных нарушителей, обоим выгоднее поступить в согласии с приказом, и оба в конце концов принимают самостоятельное решение, отпускают чужаков и предлагают им помощь. И все же разница заметнее, чем сходство.