Повесть «Радой» ужасно запутана, перепутана и нисколько не распутана. В ней есть прекрасные подробности. Особенно прекрасно лицо серба с его восклицанием: «Теперь пие, брате, за здоровье моей сестрицы Лильяпы! пие р у йно в и но! Была у меня сестра, да не стало!» – и с его рассказом о своей судьбе:
Отец мой жил в особенном прият е льстве и побратимстве с отцом Лильяпы; еще в годину сербского воеванья с турками дали они друг другу слово породниться по детям, а в десяту годину отец Лильяны взял меня в полк свой, и жил я у н е го, как р о дный, и приехал с ним в Москву, а потом пошли на воеванье с французом. По возврате из Парижа отец Лильяны покинул службу и мне сказал: «Аиде служить еще царю и царству, пока будет твоя невеста на взрасте». – Любил меня он, как сына, да не любила меня его жентурина, откинула сестрицу от сердца, разладила слово, раздружила дружбу, змея люта, божья отпаднице!.. А как любила своего жениха моя Лильяна: звала злат о ем, сок о лом, мил о йцем! Давала з а лог за сердце… Вот ту был тот залог… ту был лик божий, да образ сестрицы, да обреченья перстень… Все возвратил ей… «Сестра, сестра, моя сладка рано (заря)!»… А возвратил он ей все, узнавши, что будто она любит другого, и сказавши: «Ну, будь счастлива, Лильяна – не насиловать сердце!»
Прекрасны также подробности об отношениях матери к дочери, ненавидимой ею за то, что она была плодом насильственного брака с немилым: это глубоко и верно воспроизведено автором. Но, несмотря на то, общего впечатления повесть не производит, потому что уж слишком перехитрена ее оригинальность и отрывчатость. Сверх того, она испещрена, без всякой нужды, молдаванскими словами, которые оскорбляют и зрение и слух читателя и мешают ему свободно следовать за течением рассказа.
Пестрить свои рассказы странными словами – это страсть г. Вельтмана. И потому вольтеровские кресла он называет розвальнями, как православные мужички называют особенный род дрянных саней; патэ г. Вельтман называет лежанкою, а французское выражение l'homme comme il faut переводит – человеком как быть, забыв, что оно давно переведено – порядочным человеком.
«Путевые впечатления и, между прочим, горшок ерани» – очень миленький юмористический рассказ, в котором даже много глубокой истины, подмеченной в женском сердце.
Прекрасна была бы повесть «Ольга»: в ней так много естественности и верности, за исключением идеального лица садовника; начало ее – лирическая песнь, исполненная глубокого чувства и истины. Но автор испортил ее счастливою развязкою через посредство deus ex machina [1], – и из прекрасной повести вышла пустая мелодрама.
Во всяком случае, повести г. Вельтмана, хотя они уже и не новость, могут быть перечитаны с удовольствием. А так как публике русской теперь решительно нечего читать, то она должна быть рада, что ей хоть есть что-нибудь порядочное перечитать снова.
искусственного разрешения (лат.). – Ред.
С публикацией первых же произведений Вельтмана талант его был воспринят русской критикой как явление «оригинальное», «неожиданное» («Московский телеграф», 1831, № 5; отзыв, по всей вероятности, принадлежит Н. А. Полевому). Такую же характеристику дал дарованию Вельтмана в обстоятельной статье о его творчестве М. Н. Лихонин («Московский наблюдатель», 1836, март, кн. 1, с. 99–117; кн. 2, с. 220–251) и ряд других рецензентов. Все эти отзывы и имеет в виду Белинский.
К 1843 г. Белинский был автором нескольких рецензий на произведения Вельтмана. Развивая свое мнение о его творчестве, Белинский теперь более отчетливо, чем раньше, предъявляет требование «воссоздания действительности». Оно легло в основу и последующих отзывов Белинского о произведениях Вельтмана (статьи «Взгляд на русскую литературу 1846 года» и «Взгляд на русскую литературу 1847 года»).
Впервые повесть «Приезжий из уезда, или Суматоха в столице» была опубликована в журнале «Москвитянин», 1841, № 1 как сюжетный антипод повести «Неистовый Роланд» («Повести А. Вельтмана». М., 1837).