На дворе стоял солнечный март 1988 года. До развала советской финансовой системы оставалось совсем немного… Моя тёща вскоре потеряла все лежавшие на книжке сбережения, которые, рискуя жизнью, копил её героический муж, мой тесть, которого я никогда не видел: он умер от рака, обычного для этой нервной профессии недуга, за два года до того, как я познакомился с его дочерью.
Благодаря предусмотрительной покупке я теперь, в смутную годину, мог сидеть на даче и смотреть в окно на осенний наливавшийся кровью сад, пить стаканами домашнее вино из черноплодной рябины, размышляя о том, что стало со страной. Перечитывая Пушкина, я нашёл в «Борисе Годунове» словцо «врагоугодники», на которое прежде не обращал внимания. Ну точно про министра иностранных дел Козырева, мистера «Да-с», сдавшего нашу внешнюю политику обнаглевшим америкосам. «Отчизнопродавцы!» – придумал я и свой собственный неологизм.
Происходящие в отечестве казалось какой-то жуткой смесью Босха с Кукрыниксами. Этой мрачно-смехотворной химере нашёл тогда адекватное графическое выражение выдающийся художник Геннадий Животов, постоянный автор газеты духовной оппозиции «День». Иногда, несмотря на клятвы, данные самому себе, я включал телевизор: там снова рокотал, как БМП, победно ухмыляющийся Ельцин, несла русофобский бред неопрятная старуха Боннэр. Какие-то странные персонажи с рожами местечковых шулеров объясняли мне, что люди, не вписавшиеся в рынок, не заслуживают права на жизнь, а Россия всё равно слишком велика для спокойного счастья и обильного существования, её лучше бы разделить на пару дюжин уютных компактных лимитрофов. Визгливая Хакамада советовала шахтёрам, оставшимся без работы, собирать грибы и ягоды. Любимец московской интеллигенции Григорий Явлинский, зануда с сальными волосами, талдычил, как нам за 500 дней обустроить Россию. Завсегдатай кремлёвских партийных концертов Геннадий Хазанов мстительно глумился над всем советским. Порой из Вермонта пространно наставлял русский народ шишколобый Солженицын, обещая вернуться и спасти отечество, как только закончит эпопею «Красное колесо», а она всё почему-то не заканчивалась. Я в ярости выключал телевизор, ночью мне снились кошмары, а утром я садился к пишущей машинке, но сил хватало лишь на злобные эпиграммы:
Я верю: исчезнет, как страшный сон,
Та нечисть, что вышла когда-то
Из грязных сахаровских кальсон
И боннэрского халата…
Кроме того, я копался в огороде. Успокаивало. В душе просыпалось древнее земледельческое смирение перед прихотями природы и истории. И вот однажды, окучивая картошку, я вдруг подумал: если случится чудо и заполонившую отечество нечисть одолеет какой-нибудь герой, – хорошо бы виноватых в смуте, включая обоих президентов, свезти в строго охраняемое садово-огородное товарищество, чтобы жрали, дармоеды, то, что сами смогут вырастить на грядках. Дальше такого возмездия моя мстительность не простиралась.
Избавителем отечества мне грезился военный, лучше бы – моряк, они поумнее и пограмотнее. Кстати, подобные фантазии обуревали тогда не только униженных, оскорблённых, обобранных патриотов, но и победивших либералов, они-то понимали: чтобы удержать власть, продолжая обирать и обижать, им нужна вооружённая защита. Громче и чаще всех о «русском Пиночете» твердил профессор Гавриил Попов, выглядевший в роли мэра столицы как пингвин в угольном забое. На вопрос дружественного корреспондента, какого он, Гавриил, роду-племени, Попов грустно ответил: «Я грек, очень древний грек…» Тут уж я не стерпел:
Я б от срама смолк навеки,
Он же учит нас опять.
Эх, умеют эти греки
Нам арапа заправлять!
Фабула и название новой вещи явились сразу, словно сверху. Возможно, на сюжет меня натолкнул фрагмент романа Эдуарда Тополя, напечатанный в журнале «Столица» в октябре 1991-го рядом с моей статьёй «И сова кричала, и самовар шумел…». В ней я высказал крамольную по тем временам мысль: августовский путч – никакой не путч, а пуф, то есть фарс, спектакль, провокационная имитация. Подобная версия тогда звучала диковато. Теперь историки, изучив опыт цветочных и фруктовых революций, всё более и более склоняются именно к такой интерпретации тех событий. Так вот, во фрагменте Тополя речь шла об экс-президенте Горбачёве и его жене Раисе Максимовне, которых после переворота военные якобы затворили в глухой безымянной сибирской деревушке. Но эту сюжетную перекличку я осознал спустя почти четверть века, когда, разбирая мой архив, нашёл пожелтевшую книжку «Столицы». На обложке был фотомонтаж: улыбающийся Горби в зэковском ватнике, а на груди номер 0000000001.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу