Федор Раззаков - Страсть

«Это только сиюминутная эмоция», – говорила я себе… глядя на часы. А потом стала утешать себя так: ну, в крайнем случае ничто же не помешает мне уйти. Ведь я вижу, что человек он деликатный, не хам, не какой-нибудь пьяный спонсор, от которого надо держаться за километр…» С этими размышлениями я вышла из номера и… оказалась перед его дверью. «Ну, – думаю, – ладно, попудрю ему мозги, пококетничаю и уйду». Вошла. И он… не сделал ничего такого, что бы мне не понравилось. Ни одного дерзкого взгляда, ни одного лишнего слова. И я осталась…

Потом я думала: «Ну, не мог же он смотреть на каждую женщину так, как на меня в тот день, даже при условии, что он очень хороший актер?» Тогда у меня было ощущение, что я – единственная и долгожданная. Я не сошла с ума, находилась не под гипнозом и не под винными парами – я вообще не пью. Но меня тянуло словно магнитом. Это сложно объяснить. Ну, представьте ситуацию, когда ребенок надолго остается без мамы, наконец она приходит, обнимает его, и все его существо говорит: «Как мне хорошо!» Вот так же и у меня произошло. Мне очень хорошо было: и светло, и тепло, и думать ни о чем не хотелось. Такого в моей жизни прежде не было…

Наутро мы должны были улетать. Я пыталась разобраться в себе: у меня есть семья, я человек совестливый и понятие «верность» воспринимаю не как пустой звук… Но при этом я осознавала, что совершила что-то нехорошее по отношению к сыну, к своей другой жизни…»

Весь полет до Москвы Безруков и Ирина сидели рядом, но упорно создавали видимость, что никакой близости между ними нет и в помине. А когда самолет приземлился, Сергей незаметно передал Ирине записку, где был написан его домашний телефон и всего одно слово: «Жду». Ждать пришлось недолго. Ирина несколько раз набирала номер, но каждый раз, испугавшись, бросала трубку. Однако спустя какое-то время страх был преодолен, и Безруков наконец-то услышал в трубке долгожданный голос. Он тут же назначил ей свидание в метро. И едва Ирина появилась, Безруков тут же бросился к ней навстречу и буквально сгреб в охапку. Они еще на радостях чуть с платформы не свалились, и стоявший поблизости милиционер даже закричал им: «Вам что, жить надоело?» После этого Сергей повел Ирину в свою «хрущевку», где он жил с родителями. У него была маленькая комнатка, где стояли письменный стол, тахта и вольтеровское кресло, которое ему на 16-летие подарил отец. Там отныне и стали происходить тайные встречи влюбленных в отсутствие родителей Сергея.

Однако если Безрукову такие отношения были не в тягость, то Ливанова сильно рисковала: ведь она была замужем, у нее рос ребенок. Она ждала, что Безруков определится и сделает ей наконец предложение руки и сердца, но он с этим не спешил. Ирина поняла, что их роман – дело временное. Не сомневался в этом и Безруков, который тоже не хотел разбивать чужую семью. Однако время шло, а любовники никак не могли расстаться. Их как магнитом влекло друг к другу. Так минул год.

Летом 98-го режиссер Виталий Москаленко предложил Безрукову сняться в фильме «Китайский сервиз». Сергей согласился, но поставил условие – с ним должна сниматься и Ливанова. Москаленко все понял и предложение принял. Фильм снимался на пароходе. Для влюбленных это было счастливое время: днем они снимались, а ночью Безруков пробирался к Ливановой в каюту… через окно. И никто из группы даже не догадывался об их романе. Нет, один человек все-таки догадался – Олег Янковский. Но он, естественно, молчал.

Вспоминает Ирина Ливанова: «Мне не хотелось, чтобы все закончилось. Сережа меня действительно отогрел, и он прав – суть наших отношений была не в интиме, а намного глубже. Многие женщины живут в семьях или по привычке, или из нежелания причинить боль ребенку, или из страха перед общественным мнением… И не каждая решается что-то изменить. У меня была именно такая ситуация. Но в какой-то момент начинаешь говорить себе правду: «Ну что, так все и будет продолжаться? Сколько можно это терпеть?» Я жила как в загазованном городе. Хотелось вдохнуть свежего воздуха, ощутить тепло, любовь, нежность, внимание. Тогда я хоть и корила себя очень, но поняла, что без любви больше жить не смогу. Я ведь ощущала себя старухой – мертвой, равнодушной, ничем не интересующейся. Представила, что так оно будет и дальше, только еще хуже и тяжелее, что впереди лишь стрессы, неврозы и… тупик. И мне захотелось позволить себе хоть немножко побыть счастливой. Несмотря ни на что…»

Однако счастье счастьем, но вечно так продолжаться не могло. Надо было что-то решать. А Безруков упорно уходил от решающего разговора. По его словам: «У меня была такая установка – не брать в жены актрису. Я же знаю подноготную профессии, не раз наблюдал, как актрисы увлекаются своим партнером, заводят романы. Я очень ревнивый и вынести то, что моя жена целовалась бы с кем-то другим, не смог бы. Потому что когда она целуется в фильме с партнером и делает это талантливо, я прекрасно понимаю, что в этот момент она принадлежит только тому самому партнеру. И я думал: «А вдруг моей жене будет приятно с чужим человеком?» И возникало ощущение бешеной ревности…»