Оззи Осборн - Я — Оззи

Тони уже успел записать меня в центр реабилитации Хантерком Мэнор, в двадцати минутах от суда. По дороге, я вижу полку с газетами, пестрящими заголовками: ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО. ОЗЗИ ОТПРАВЛЕН НА ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ЛЕЧЕНИЕ ОТ АЛКОГОЛИЗМА. Вы знаете, как-то странно, очень странно, видеть, когда интимные подробности вашей жизни попадают на первые страницы газет.

В Хантерком Манор было терпимо. Понятное дело, это не Палм Спрингс, но и не сарай тоже. Да и цена производила впечатление: пять сотен в день по нынешним деньгам.

После регистрации, я сидел сам в комнате, курил сигареты, глушил колу и жалел себя. Очень хотелось выпить бутылочку, так меня плющило, чувак!

Должно быть, я пробыл там около двух месяцев. Местная публика состояла в основном из наркоманов и хронических алкоголиков. Например, гей, замешаный в «деле Профьюмо»; аристократ лорд Генри и молодая азиатка, имени которой не помню. Английские центры реабилитации тогда не были так хорошо организованы как сейчас. Человек должен был считаться с тем, сколько позора его там ожидает.

В конце концов, Шарон приехала меня навестить. Я стал говорить ей о том, как я сожалею о случившемся, как сильно её люблю, как сильно люблю наших детей и что очень хочу сохранить семью. Хотя знаю, что всё впустую.

— Оззи! — говорит она тихим спокойным голосом. — У меня для тебя важная новость, которая тебя наверняка заинтересует.

«Ну, всё — конец! — думаю я. — Нашла себе кого-то другого. Хочет развода».

— Шарон! — говорю ей — Хорошо тебя понима…

— Я хочу забрать заявление.

Не верю собственным ушам.

— Что? Почему?

— Оззи, я считаю, что ты не способен преднамеренно кого-то убить. Это противоречит твоей натуре. Ты милый, добрый человек. Но когда ты напьёшься, Оззи Осборн исчезает и кто-то другой управляет тобой. А я хочу, чтобы он никогда не вернулся. Я не хочу его видеть. Никогда.

— Я завяжу — говорю. — Я обещаю, я завяжу.

А в это время пресса сходит с ума. Фоторепортеры прятались в кустах, сидели на верхушках деревьев. История не заканчивается, пока она им интересна. Несмотря на то, что Шарон забрала заявление, прокуратура настаивала, чтобы меня арестовали по обвинению в нападении. Мне по-прежнему не разрешалось ездить в Beel House. Пока, наконец, на Хеллоуин мое дело закрыли.

В конце концов!

Но грёбаной прессе было по барабану, они продолжали гнуть свою линию. Одна из газет отправила корреспондента домой к моей маме в Волсолл, а потом опубликовала какие-то фантастические бредни о том, какой ужасной матерью она была и как дерьмово меня воспитывала. Ужас! А потом мама затеяла с ними перепалку, чем ещё больше накалила обстановку. Дошло до того, что мои дети перестали ходить в школу, за ними охотились у входа. Тогда я позвонил маме и сказал:

— Послушай, я знаю, что они пишут неправду, но бульварную прессу не победить. А если ты будешь продолжать ворошить осиное гнездо, моим детям устроят ад. Лучше уж я поеду на этой неделе и расскажу всё как есть на Би-Би-Си. А потом мы всё забудем, хорошо?

Мама согласилась, я появился в передаче Томми Вэнса на «Radio 1» и всё рассказал: что родители были классные, а пресса пишет неправду, в общем, ничего не забыл.

Всё. Конец. Точка. Довольно.

Не успел я оглянуться, как мама потребовала опровержения от одной из газет, и снова поднялся шум. Это продолжалось ещё три месяца и всё это время дети не ходили в школу.

Наконец, она звонит мне и говорит:

— Послушай, это тебе понравится. Они напечатают опровержение.

— Ну и что, ты довольна? — спрашиваю, а сам ещё злюсь на неё.

— Да, очень. Остался только вопрос компенсации.

— Компенсации?

— Я требовала пятьдесят тысяч, а они дают сорок пять.

— Так что, это всё ради денег? Мама, я бы сам тебе заплатил эти сраные деньги! Я старался защитить моих детей!

Сейчас, вспоминая эту историю, я не могу ни в чём винить мою маму. Она выросла в бедности и пятьдесят «штук» — это огромные деньги для неё. Но мне всё же было ужасно противно! Неужели всё крутится вокруг денег? В чём тогда смысл жизни? Знаете, мои знакомые сказали тогда: «Ты смотришь на это так, потому что у тебя есть бабло» и в чём-то они были правы. Меня бы добило, если бы ко мне пришел мой ребенок и сказал: «Прекрати, папа, ты причиняешь боль моей семье» — я бы немедленно его послушал. И не то, чтобы мама бедствовала — я давал ей денег каждую неделю. До неё как-то не доходило: чем больше она жалуется и задирается с прессой, тем больше пресса висит у меня на шее. От этого, в конце концов, испортились мои отношения с мамой. Мы всегда спорили о том или о сём, но потом наступало согласие, а после той истории с компенсацией я стал редко с ней видеться. Казалось, что все наши разговоры сводились к деньгам, а мне эта тема никогда не нравилась.