По ночам в квартире женщины раздавался ежовый топот и распространялся на весь десятиэтажный дом хрущевской постройки.
Соседи позвали милицию.
Милиция с понятыми и автоматами увидела, как женщина поймала посреди комнаты колоссального увечного ежа и прижала его игольчатой шубой к выдоенной ежом груди, и еж вошел внутрь женщины, где и замер в сезонном анабиозе.
- А вы, бесы, подите вон, - сказала женщина.
И те, что были поименованы бесами, убрались восвояси, а один милиционер завел себе канарейку и подолгу разговаривал с ней после службы; далее он принял решение свести ее с помянутым ежом для дальнейших нравоучительных бесед.
Канарейка вошла в женщину и соединилась с ежом, а милиционер вошел тоже, но скоро вышел привычным путем, и, видя невозможность слияния алхимических лун, задушил хозяйку кушаком.
И ангелы, явившись, забрали канарейку и ежа в Рай как Божьих тварей, а их носительницу и подносителя отправили, предварительно умертвив крылами последнего, в Ад как преступивших Закон, где им - что явствует из полотен Босха - подселили много разных животных в самые разнообразные места и запретили вступать с ними в сношения.
Жил да был один очень трусливый доктор, который ужасно боялся ответственности, особенно уголовной. А отвечать, по завету Германа, приходилось за все: расписывался за больничные и рецепты, заправлял диспансерным учетом, грамотными записями, диагнозами, да ключом от кабинета. И еще от письменного стола.
Особенно обидно было, что доктор был очень глуп и в то же время - психиатр, которому ума, казалось бы, не занимать, каждый спешит чем-нибудь поделиться.
А ему тоже следовало делиться - той самой Ответственностью, иначе на кой черт все это государственное здравоохранение, если человек отвечает за нечаянный промах или запах персонально. Раскидал на весь диспансер - вот тебе грехи и отпустили. Но доктор был настоящий параноик. Он все запирал ключом и сто раз проверял, не слямзил ли кто чего - бумагу, печать или приглашение на заседание психиатрического общество: билет.
Больных он слушал так себе и выписывал валерьянку. Очень редко - корвалол.
Однажды дверь распахнулась, и в кабинет вошел Фантомас. То есть это был человек, вообразивший себя Фантомасом. Он нацепил лысую маску и принес визитную карточку, с которой правда, не исчезали чернила.
- Что беспокоит? - мрачно спросил доктор.
Фантомас, в синем костюме, сел на стул и положил ногу на ногу.
- Ха-ха-ха! - произнес он деревянным голосом.
Доктор отложил ручку.
- На что жалуетесь-то? Голоса? Видения? Вас преследуют?
Фантомас закурил сигару и снова изрек полупрезрительно:
- Ха-ха-ха!
Доктор внимательно посмотрел на него, и тут его осенило. Он снял колпак, надел на Фантомаса; накинул тому на плечи халат, пересадил за стол, подсунул пачку готовых рецептов.
- Вы тут посидите, а я сейчас приду, - улыбнулся доктор.
- Ха-ха-ха, - послышалось из-за спины.
Доктор швырнул ключ и побежал домой.
"Решат, что выгнал меня, - думал он радостно на бегу. - Или убил".
У одного больного в санатории, когда он поедал шашлык из пяти блюд, щелкало в ухе.
- Треснешь, - прошептал ему местный доктор, проходивший мимо по делам, терпящим отлагательство.
- Вах! Мимо ходи! Сациви мне, Саперави!....
-... Я же говорил - треснешь, - улыбнулся доктор, занося секционный нож. Ответить ему "вахом" субъект, лежавший на железном столе, уже не мог. - Ну, правильно, коллега, - тут заворот кишок. Саперави не желаете? Здесь много! Нет?
Ну, тогда давайте спиртику.
Однажды заслуженный и народный доктор-хирург потерял перчатку. Он ехал вырезать из живота на работу одну редкую плюс-ткань - лишнее, снаружи невидимое, разрастание в брюшной полости. Дальше все разворачивалось, как в песне: "Же по Невскому марше, Же пердю перчатка" - и так далее, с нулевым успехом. Поэтому после пришлось ему воспользоваться чужой. И это была не совсем перчатка, а такая теплая шерстяная варежка, еще насквозь мокрая оттого, что побывала в полузимней луже, и ее не досушили на полумертвой батарее.
Дело в том, что доктору, когда тот резал оторопелые животы, надевали на резиновые перчатки шерстяные - или, вот, варежки, а на халат и колпак набрасывали шубу и бобровую шапку; что же до марлевой повязки, то ее оборачивали толстым шарфом, перехватывали, так как в операционной не топили, и было очень холодно.
Читать дальше