Алан Фолсом - Послезавтра

— Вперед, — приказал Канарак, и они зашагали к «ситроену».

Осборн незаметно извлек шприц из кармана и спрятал в рукав.

До машины оставалось шагов двадцать. Проблема заключалась в том, что Осборн, готовясь к операции, натянул на каждую из игл предохранительный резиновый колпачок. Теперь он отчаянно пытался снять колпачок, не отсоединив иглу, а это непросто, если действуешь одной рукой.

Переулок кончился, до «ситроена» — десять шагов, а проклятая резина никак не желала слезать. Канарак вот-вот должен был заметить.

— Куда ты меня везешь? — спросил Пол, чтобы отвлечь внимание Канарака от своих телодвижений.

— Заткнись, — буркнул тот.

Они были уже возле машины. Канарак осмотрел улицу, быстро подошел к месту водителя и открыл дверцу. В этот момент колпачок наконец соскочил и упал на землю. Канарак увидел, как от земли отскакивает непонятная штуковина и недоуменно поднял брови. Осборн не упустил представившегося шанса — локтем он ударил по пистолету, а правой рукой всадил Канараку в ягодицу шприц. На инъекцию требовалось четыре секунды. Осборн продержался три — потом Канарак вырвался и развернулся; вскинув руку с пистолетом. Но Пол уже полностью владел собой, он резко ударил противника дверцей, и тот растянулся на асфальте — пистолет отлетел в сторону.

Через секунду Канарак вскочил на ноги, но было поздно: пистолет оказался в руке Осборна. Мимо, скрежетнув тормозами и просигналив, пронеслось такси. Больше на улице никого не было. Двое мужчин застыли на месте лицом друг к другу.

В широко раскрытых глазах Канарака не было страха — только решимость. Долгие годы тревоги позади. Больше не придется прятаться и бегать. Ему пришлось изменить имя, весь образ жизни. По-своему он был незлым человеком, любил жену, с радостью ждал рождения ребенка. Он надеялся, что прошлое навсегда ушло, хоть в глубине души знал: рано или поздно оно его настигнет. Враг был слишком опытен, вездесущ, многолик.

Да и сколько можно жить, вздрагивая от каждого пристального взгляда, от звука шагов за спиной, от стука в дверь. А чего ему стоила сцена расставания с Мишель! Он сделал все, что мог. Профессиональных навыков не утратил, эпизод с Пакаром тому свидетельство. Но теперь всему конец, Канарак это понял. Мишель ушла, жизнь без нее ни к чему. Умереть будет легко.

— Ну, давай! — прошептал он. — Чего ты ждешь?

— Мне торопиться некуда, — сказал Осборн, пряча пистолет в карман.

После укола прошла целая минута. Канарак получил неполную дозу, но все же вполне достаточно. С каждой секундой он чувствовал себя все слабее и слабее. Стало трудно дышать, ноги подкашивались.

— Что со мной? — ошеломленно пробормотал он.

— Скоро узнаешь.

Полицейские упустили Осборна в Лувре.

Это ставило Лебрюна в затруднительное положение — нужно было либо вообще снимать с американца слежку, либо просить у начальства санкцию на выделение еще одного наряда. Конечно, инспектор рад был бы услужить Маквею, но грязные кроссовки казались ему недостаточно серьезным основанием для слежки. Тем более что доктор на следующий день улетал восвояси, о чем заранее предупредил полицию.

Нет, пытаться убеждать начальство в необходимости слежки за Осборном было бесполезно. Лебрюн решил перебросить людей на другие дела — например, повторный обыск в квартире Жана Пакара. Художница, сотрудница полиции, трудилась над портретом постаревшего Альберта Мерримэна.

Когда набросок был готов, художница принесла инспектору набросок портрета.

— Стало быть, так он должен выглядеть двадцать шесть лет спустя, — сказал Лебрюн, разглядывая портрет.

Художница была совсем молоденькая, с пухлым, улыбчивым личиком.

— Да, — кивнула она.

— А вы проконсультировались с нашим антропологом? — недоверчиво спросил инспектор. — Он объяснил бы вам, каких возрастных изменений следует ожидать.

— Я проконсультировалась.

— Значит, все точно?

— Да, инспектор.

— Ну спасибо.

Художница кивнула и вышла. Лебрюн разглядывал рисунок. Потом, немного подумав, позвонил в отдел связей с прессой. Надо будет напечатать портрет в утренних газетах, как это сделал Маквей с найденной в Лондоне головой. В Париже девять миллионов жителей, вдруг хоть один из них опознает Мерримэна и позвонит?

А в это время Альберт Мерримэн, он же Канарак, лежал навзничь на заднем сиденье белого «ситроена» и изо всех сил старался не задохнуться.