Валерий Рощин - Ледокол

— Хорошо бы, если так.

Еремеев усмехнулся:

— Ты считаешь?

— Конечно, — сказал Андрей и повернулся. Удаляясь, бросил: — Оно же не тонет…

Проводив капитана взглядом, старший помощник перелез обратно на палубу и, выругавшись, побрел в каюту…

Красавчику Еремееву недавно стукнуло 36.

Средний рост, стандартные параметры фигуры, приятное смуглое лицо и смоляные черные волосы намекали на то, что в общении с противоположным полом он должен иметь несомненный успех.

Так оно и было — женщин холостой старпом менял по три штуки за год. А если бы «Громов» стоял пришвартованным к причалу постоянно, то эту цифру следовало бы умножить еще на три. А то и на четыре.

Официальных жен у него тоже было ровно три. И жил он с каждой не дольше года. Видать, бедные женщины быстро распознавали его никудышный характер и сбегали.

Всем был хорош Еремеев как специалист: грамотен, не ленив, инициативен. Да вот беда — слишком уж хотел стать капитаном. Так хотел, что, не стесняясь, заводил речь о своей мечте с кем угодно, включая высокое начальство. Некоторые это обостренное желание понимали и одобряли, некоторые равнодушно посмеивались. А большинство предпочитало держаться от ярого карьериста подальше — такой ради продвижения и родную мать не пожалеет.

Кто-то идет работать на судно, будучи уже солидным человеком, не сумев реализовать себя на берегу. Кто-то ползет до командного состава по ступеням с самого низа. У Еремеева все было расписано на годы вперед. Сразу после школы — поступление в мореходку, затем «вышка» в Одессе, несколько месяцев плавания кадетом, то бишь практикантом, диплом и в 20 лет — старт карьеры.

После училища всех его однокашников разбросало по прибрежным городам Советского Союза: в Баку, в Находку, в Южно-Сахалинск, в Одессу… Еремеева отправили в Ленинград и назначили третьим штурманом на относительно новый лесовоз.

Не давая себе времени на раскачку, он сразу рьяно взялся за дело и уже через два года стал вторым помощником. Каково же было его удивление, когда вскоре в команду один за другим попали два его бывших сокурсника. Обоих разжаловали из штурманов за разные непотребства, и на лесовоз они прибыли в ранге простых матросов.

Когда-то они ходили в одном строю, спали в кубрике на соседних койках и ели в столовой баланду из общего котла. А теперь один подавал ему на столик комсостава тарелочку с приличной пищей, а второй уступал дорогу на трапе. Вот такой произошел удивительный факт, еще более подогревший душу будущего капитана.

Впервые на борту «Михаила Громова» Еремеев появился пять с половиной лет назад уже в должности старшего помощника. Располагаясь в каюте повышенной комфортности, он про себя решил: «Потружусь пару годков в этой должности и переберусь в каюту капитана. Чего бы мне это ни стоило…»

Все шло согласно его глобальным планам: старый капитан дорабатывал до пенсии и задерживаться на должности не собирался; сам Еремеев зарабатывал висты безукоризненной исполнительностью, получал грамоты и благодарности от начальства. Многие члены команды ледокола его побаивались, а престарелый капитан, понемногу устраняясь от работы, доверял все больше и больше…

И вдруг в один из ненастных дней все надежды рухнули. Это случилось, когда на борт в сопровождении заместителя начальника пароходства взошел молодой Петров.

— Знакомьтесь, товарищ старпом, — сказало начальство, — это ваш новый капитан — Андрей Николаевич Петров, бывший старший помощник с «Капитана Воронина».

— А где старый капитан? — пролепетал Еремеев, подавая ватную ладонь.

— А старый тю-тю — на пенсии. Сегодня во дворце культуры торжественные проводы. Так что прошу быть при параде и не опаздывать — вам толкать речь от экипажа и дарить ценный подарок…

С того злосчастного момента Еремеев тихо возненавидел перешедшего дорогу Андрея…

Утром следующего дня Севченко объявил по трансляции общий сбор команды на льду рядом с правым бортом судна. После завтрака члены команды и полярники спустились по штормтрапам и выстроились в две шеренги.

Лица у всех были мрачные. На льду перед ними на деревянном основании лежало обернутое тканью тело Долгова. Рядом с телом стояли Севченко и Банник.

— Валентин Григорьевич, шо-нибудь скажете? — негромко спросил второй помощник.

— Нет, — мотнул тот головой. — Не смогу.

— Надо бы сказать. Можа тогда кто другой?

— Да о чем там говорить?.. Он своей жизнью все сказал. Столько людей спас за работу на судах…