Валерий Рощин - Ледокол

В каюту ввалились Тихонов, Зорькин, Беляев. Остальные бунтовщики не поместились и застыли у порога.

— Это что еще за явление? — нахмурил брови капитан.

По заранее обговоренному плану никто вступать с ним в полемику не собирался. Тихонов по-хозяйски прошелся по рабочей зоне, осмотрелся.

— А неплохо капитан поживает. Четыре года хожу на «Громове», а в командирских хоромах еще не бывал.

Севченко насторожился, но виду не показал.

— Что это значит? — спокойно спросил он.

— Наверное, и паек дополнительный положен? Чтоб дрейфовалось веселее… — Тихонов уже осматривал капитанскую спальню.

— Вышел оттуда, матрос! В карцер захотел?!

— Товарищ капитан, вы это… арестованы, — кашлянул в кулак радист Зорькин. И, дернув телефонный провод, оборвал его.

Валентин Григорьевич глядел на происходящее с недоумением; в глазах закипала злоба, кулаки сжимались сами собой.

Из спальни вышел Тихонов, неся рюкзак.

— Вы посмотрите, сколько в портах нагреб! Он еще и спекулянт!.. — открыв рюкзак, рулевой матрос достал пачку испачканных авиационным маслом крохотных распашонок. Копируя интонацию Севченко, он съязвил: — Бардак развели, товарищ капитан!

— Положи, где взял!

Севченко поднялся с кресла и сделал два шага в сторону Тихонова.

— Тихо, тихо… — встали у него на пути Зорькин с Беляевым.

Здоровяк Беляев был на голову выше капитана и одним видом внушал ужас. Валентин Григорьевич остановился, секунду поразмышлял и снова уселся в кресло.

Лидеры бунтовщиков стали покидать каюту. Последним выходил Тихонов.

— Остаешься здесь, — сказал он стоявшему за порогом Кукушкину. Сунув в его руку ракетницу, предупредил: — Это на всякий пожарный. Смотри, чтоб никуда не рыпнулся…

Пилот шагнул в каюту, прикрыл дверь и наткнулся на испепеляющий взгляд капитана.

Не выдержав, отвернулся. По всему было видно, что от вынужденного участия в заговоре Кукушкину не по себе. Помявшись у двери, он присел на стоящее в углу гостевое кресло.

Севченко отлично видел его замешательство и стал «давить на психику»: расслабленно откинулся на спинку, заложил руки за голову. И принялся сверлить «вертухая» взглядом…

Примерно в такой же вальяжной позе пребывал и Петров, находясь в своей каюте.

Будучи под арестом, он прекрасно высыпался в течение дня, а потому ночью частенько бодрствовал, размышляя о смысле жизни, вспоминая семью или родителей.

Вот и сейчас он сидел за столом под тусклым лучом включенного фонаря. Держа в руках фотографию своих родителей, Андрей рассматривал родные лица, вспоминал детство…

Они жили в трехэтажном доме в одном из пригородов Ленинграда. Отцу дали отдельную служебную квартирку из двух комнат с общим туалетом на этаже. В начале шестидесятых это считалось благоустроенным жильем, так как по соседству стояло множество двухэтажных бараков с водяными колонками и вонючими деревянными будками во дворах. А во дворе дома Петровых было чисто, ровным рядком располагались сараи.

Летом дверь в квартиру была всегда нараспашку, впрочем, как и у всех остальных. В проеме колыхалась сквозняком цветастая занавеска. В длинном коридоре и на лестнице всегда пахло жареной картошкой или рыбой. О телевизорах тогда не слыхали — приемники и те были редкостью.

Ванной или душевой комнаты в доме не было вообще. По мелочи ополаскивались на кухне под краном единственной раковины. Зато каждую неделю всей семьей ходили в баню. И это был целый ритуал.

Тогда в бани ходил почти весь город, за исключением счастливчиков, проживающих в шикарных квартирах: номенклатурных работников, артистов, ученых, генералов и адмиралов…

Семья Петровых посещала ближайшую баню, что стояла напротив уютного сквера, название которого Андрей благополучно забыл. После помывки собирались на одной из лавочек. Мама всегда задерживалась, высушивая и укладывая свои роскошные волосы, а папа с Андреем ееждали.

Если погода была теплой, папа шел к ларьку и покупал две кружки пива. Мама выпивала половинку, потому как была к пиву равнодушна, а папе доставалось полторы. Для Андрея он приносил маленькую кружечку кваса, и все семейство, блаженствуя, неспешно утоляло жажду.

Андрей не знал вкуса пива и всегда полагал, что он и родители пьют одно и то же.

Иногда в ларьке не оказывалось пива, и папа без особого удовольствия пил квас. А однажды не оказалось кваса, и Андрею ничего не принесли. Ему, конечно же, стало обидно — взрослые-топили!