Зазвонил телефон. Должна была прийти новая пациентка, какая-то залетная пташка, записавшаяся в пятницу. Мадлен сняла трубку.
— Спасибо, Сильвия. Пусть войдет.
— Нет-нет, подождите, — сказала Сильвия приглушенным голосом. — Она как раз входит в приемную. Вам звонит мать.
— Моя мать? — Мама очень редко звонила ей, а на работу — лишь однажды. — Ладно. Соединяй. Мама, ке паса? [7] Что случилось? (исп. )
— обеспокоенно поинтересовалась Мадлен. — С тобой все в порядке?
Из-за сильного кубинского акцента голос Росарии звучал по телефону отрывисто, с придыханием.
— Поезжай домой, ми иха, [8] Доченька (исп.).
поезжай домой и запри двери.
Мадлен раздумывала, затевать нудный спор или же просто ответить «хорошо, поеду». Она терпеть не могла, когда ее выводили из равновесия перед приходом пациента.
— Хорошо, мама, поеду, если ты считаешь это необходимым.
— Со мной в ночи говорил Педроте, велел мне бросить ракушки каури, чтобы получить откровение свыше.
— Да?
— Я бросила, и откровение было однозначным. Сегодня для тебя день полон опасностей, ми иха. Ты слышишь, что я говорю? Незнакомый человек… незнакомец хочет ворваться в твою жизнь, он… — Ее голос затих, послышался резкий щелчок. Похоже, кто-то вырвал трубку из рук матери и положил на рычаг. Она явно вошла в сестринскую и самовольно сделала звонок.
Мадлен мгновение стояла как вкопанная, с трубкой в руке. Мама так внятно говорила… Это хороший знак, да? Она стряхнула оцепенение и нажала кнопку селекторной связи, велев Сильвии впустить пациентку.
Она быстро оглядела кабинет: салфетки (они должны быть на всех сеансах, но на первом особенно), стулья на месте, записи спрятаны. Она откинула со лба выбившуюся прядь и быстрым движением нанесла блеск на губы.
Раздался стук.
— Здравствуйте! — поздоровалась Мадлен, открывая дверь. — Вы, должно быть, Рэчел Локлир.
Она пожала посетительнице руку. Ответное рукопожатие — самый первый ключик к состоянию пациента, его прошлому и типу личности — было коротким и безвольным. Как у человека, не привыкшего пожимать руки. Возможно, из-за социального положения, и уж наверняка — из-за воспитания.
— Меня зовут Мадлен Фрэнк.
— Знаю.
— Пожалуйста, присаживайтесь.
Она сделала приглашающий жест, указывая на стул напротив своего стола.
Мадлен молча ждала, предпочитая дать пациентке возможность самой начать сеанс, не торопя се вопросами и не предпринимая попыток как-то успокоить. На вид женщине было года тридцать три. Немного грубоватая на вид, с суровым выражением лица и бегающими глазами. Едва заметные шрамы от подростковых угрей, выразительный контур сломанного носа… Несмотря на это, даже на слегка недружелюбную манеру поведения, она была на удивление привлекательна, можно сказать, красива. У нее было необычное лицо, в форме сердечка, с широкими скулами, и длинная, изящная шея. Волосы — густые, роскошного темно-рыжего цвета — доходили до лопаток. Самой яркой чертой ее были глаза: изумительные, светло-карие, раскосые и глубоко посаженные, они придавали лицу хитрое, как у лисы, выражение. Женщина была слишком худой; узкие черные кожаные джинсы, заправленные в поношенные ковбойские сапоги, обтягивали ее длинные ноги.
— По правде говоря, я не хотела сюда приходить, — заявила она после мучительно долгой паузы, — и у вас нет скидок для таких ранних пташек.
— Да, терапия — вещь дорогая, — заметила Мадлен нейтральным тоном. — Вы здесь вопреки своему желанию. Как такое возможно?
Посетительница взглянула на потолок.
— Знакомый работник социальной сферы настаивал на том, чтобы я попробовала терапию.
Мадлен решила никак не комментировать услышанное, но Рэчел Локлир вызывающе посмотрела ей в глаза, явно ожидая реакции на то, что пациент находится у врача по принуждению. За стеной продолжала вопить Нора Неттл. Мадлен мысленно выругалась.
— Она сказала, что я псих, что мне следует посетить психиатра и проверить голову.
«Я уверена, что социальный работник тебе именно так и сказала», — подумала Мадлен, внимательно слушая вошедшую, но никак не реагируя на весь этот вздор.
После еще одной минуты молчания Рэчел сказала:
— Думаю, теперь я могу себе позволить визит к врачу. Недавно умер мой отец. Он оставил мне двадцать восемь тысяч фунтов. И дом.
— Соболезную, — заметила Мадлен и отметила для себя, что, по-видимому, сама пациентка нисколько не переживает по этому поводу.
Читать дальше