– Я. Каждый восход для меня как дар небес. Осталось терпеть еще два дня?
– Да.
– Ты уверена?
– Уверена. Если твоя жирная жопень не слопает все наши таблетки.
Жирная жопень – это она о прошлом. Теперь жира не осталось. Жир имеется, когда можешь есть твердую пищу.
– Ну, два так два, – кивнул он сам себе. – И делаем отсюда ноги.
Последние полгода они вдвоем скапливали медикаменты. Скоро их будет достаточно, чтобы продержаться пару недель, прежде чем возникнет нужда в подпитке.
Этих двух недель на осуществление задуманного должно хватить с лихвой.
– Ты боишься? – спросила она.
– Уйти? Или выполнить то, что задумали?
– И то, и это.
– Вот уж нет. Я только этим и живу.
– Я тоже.
Он поднялся и, переждав, когда боль слегка уймется, заковылял к двери.
– Всего два дня, Дональдсон.
– Два, Люси. И выходим за этой сукой.
Остатки его лица сложились в мертвенный оскал.
Джек Дэниэлс, а вот и мы по твою душу…
Люси
30 марта, днем ранее
Заслышав наконец стук в дверь, Люси чутко открыла свой единственный глаз и села на кровати. Несколько мелких вдохов в ожидании, что головокружение уймется, оказались напрасны. Легкая дурнота в голове никуда не делась – видимо, из-за кодеиновых нашлепок, сразу трех. Не иначе. Такая доза способна оглушить и изрядных размеров собаку. Ну а Люси, для которой обезболивающее важнее кислорода, от нее лишь чуток штормило. Обычно она обходилась двумя пластырями. Боль они не купировали (ее не брало ничто), но по крайней мере, с ними можно было думать не только о ней, получалось заснуть, а иногда и видеть сны. Сегодня ночью пластырей было три, потому что наконец-то, после трех лет, она собиралась выбраться наружу. А это означало движение, ходьбу. Скинув с края кровати худющие как спички ноги, Люси подошвами ощутила холодный линолеум.
Он постучал снова, нетерпеливый засранец. Можно подумать, она сейчас птахой спорхнет с койки и подлетит к двери. Ведь знает же, сволочь, что для нее это работа .
Медленная, мучительная.
Тяжелей всего были первые два шага (кто-то словно вгонял в ноги раскаленные спицы), но с пятым-шестым она уже приноровилась одолевать шквалистое море боли. Валкими, медлительными шагами одолев пространство комнаты, она приблизилась к двери.
Единственный свет исходил от уличного фонаря за окном; ущербно сеясь через стекло, он толстыми черными полосами прокладывал по полу тени от прутьев решетки.
К двери Люси подобралась уже такой измотанной, будто только что пробежала длинную спортивную дистанцию.
Дверь оказалась не заперта (их дурной ангел это предусмотрел), и она своей трехпалой птичьей лапой повернула ручку.
В тусклом свете коридора возле двери стоял Дональдсон, опираясь на кресло-каталку. Без своей стойки для капельницы он смотрелся почти голым. Капельница, а также больничные халаты с тесемками на спине делали их похожими на оживших мумий.
– Чего так долго? – прошипел он.
– Хорошо хоть так, жирножопый, – отбрила она. – Готов?
– Ну а как.
Всего девять дней назад ей сделали очередную операцию, и хотя здоровье было плачевное у обоих, ей с ее пересадками кожи приходилось все же особенно туго.
После еще трех мучительных шагов она буквально свалилась в кресло-каталку. Последние из нервов, что еще оставались в ней, исходили воплями слепящей, накаленной боли. Не выдержав, она перегнулась через ручку и выблевала на пол жидкую кашицу своего ужина.
– Молодец, – проворчал Дональдсон и кое-как начал толкать перед собой каталку.
– Что по времени? – спросила Люси, утираясь рукавом.
– На минуту отстаем, твоими стараниями.
– Да ладно тебе. А этот… вдруг нас не дождется?
– Пусть попробует, тварина. При бабле, что мы ему отстегиваем.
Проход по коридору давался с вязкой медлительностью, а после десятка шагов увяз вовсе. Дональдсон одышливо хрипел, роняя на безволосый череп Люси капли холодного пота со своего протезного подбородка.
– Ди, ты справишься?
– Пошла к черту.
«19:15» – светилось табло над сестринским пунктом.
– Здрасьте, – скрипнул Дональдсон молодой медсестре, которая сейчас подбивала итоги своей смены и даже не подняла на него глаз.
Дональдсон коридором докатил кресло до рекреации. Здесь, как обычно, после ужина было людно. Бывшие опасные, а ныне с пошатнувшимся здоровьем психопаты всех мастей кучковались у старого телевизора, по которому никогда не шло ничего забористей безвинных комедий. Кое-кто из этой публики оглянулся на кресло с Люси. Некто Бриггз – паралитик снизу, в свое время убивший сиделку за то, что та вместо заказанной кукурузы подала ему фасоль, – показал Люси свой красный змеистый язык. В другое время она бы одобрила, если б господь довершил свой замысел и парализовал гада полностью, но сейчас ее занимали более актуальные задачи.
Читать дальше